Оркестр заиграл танго, напоминающее сухой лист салата, что падает, кружась, из просроченного гамбургера, который подают в «Макдоналдс». Принесли шампанское. Официант выглядел каким-то рыхлым, словно тот офицер правительственных войск, что поддевал стволом своей винтовки внутренности убитого вьетконговца, чтобы скормить их потом своим солдатам.

— Это же самое шампанское я пила с человеком, которого любила.

Лицо мое отражается на поверхности бокала, который называется фужером, ибо он узок и вытянут, но выглядит просто ужасно. Все есть плод яростного увлечения. Даже в такой ситуации, когда я могла бы стать жертвой кошмарной тоски, которая уже въелась под мою кожу, когда достаточно лишь воспоминания о нью-йоркском «Ривер-кафе», чтобы у меня хлынули слезы, я скрываю свое лицо под тонкой кожаной маской и в совершенстве исполняю свою роль. Когда сопротивляешься тоске, то обычно добиваешься прямо противоположного результата. Надо поддерживать в себе такое состояние, это — враг рода человеческого, это — то же самое, что глупая и уродливая женщина; другой враг — необходимость фальшиво улыбаться.

— Ничего, правда?

Ответь он мне «да» или «нет» — мне все едино; кроме него со мной нет ни одной человеческой души… все это напоминает допрос в китайской армии.

— Суховато, как будто…

Кажется, он разговаривает на трех или четырех языках. На таком уровне владения языками, как мне думается, следует уметь отвечать, не допуская ни единой ошибки. Языки и актерское мастерство — явления одного порядка.

— Я люблю, когда оно играет и пузырится.

Как мне показалось, эта фраза слишком трудна для его понимания. В тот же момент я заметила девушку в черном платье, которая пересекла танцевальную площадку и направилась в нашу сторону. Чтобы не столкнуться с танцующей парой, она ловко увернулась, сделав полный оборот, как в танго.

— Хай! — сказала она, обращаясь к моему гиду.

Он притворился удивленным и забормотал: «Э-э… я… это моя…», а черное платье, чересчур изысканное для сингапурской девушки, закончило за него по-японски: «…подружка». Ее акцент был точно такой же, как у одной французской певицы, добившейся известности в Японии. Дочь состоятельных родителей. Я уверена, что это сам гид попросил ее прийти. Конечно, ему хотелось, чтобы она посмотрела спектакль, если я начну кричать или рыдать, как тогда в церкви. У нее необычайно сильные ноги. Дочка богатых родителей, да еще и танцовщица. Я указала ей на стул и пригласила садиться.

— Так вы, значит, актриса?

Она богата, она красива, она танцовщица… но почему тогда она так напряжена? Расслабься, детка, ты же знаешь — к таким, как ты, я не питаю зла.

— Not any more. Была…

Это выражение пришло мне на ум само собой.

— А вы красивая.

Ну же, будь умницей, не нужно так напрягаться, я ничего не имею против тебя. У тебя, должно быть, есть талант, но ты же еще ни разу не выходила на большую сцену, поэтому и не знаешь, что страх перед публикой передается.

— Спасибо.

Но танцы — значит, Нью-Йорк. Если она хоть раз выступала на Бродвее, тогда я не знаю, смогу ли справиться со своей ревностью.

Мы все трое замолчали. Я люблю такие паузы, от которых становится не по себе. Я способна так молчать десять тысяч часов кряду.

— Вы не потанцуете со мной? — спросила меня танцовщица и гаденько улыбнулась. — Я бы предпочла диско, нежели танго… Ну же, потанцуем!

Личико у нее гораздо уже, чем мое. Ну, это и понятно, она ведь не японка.

— Танцевать друг с другом?

Это что-то новенькое. Сделаюсь, наверно, лесбиянкой.

Мне всегда говорили, что я выгляжу тонкой и хрупкой как стекло, но на самом деле тело у меня сильное, да и нервы здоровые.