|
Эркюль чувствовал, что она буквально разъедает мозг, и находил в этом мрачное удовлетворение. Ненависть дает человеку больше сил, чем отвага, — он сумел перекатиться к обочине, превозмогая страшную боль. Невыносимо пекло солнце; но природа дышала осенью, и порывы прохладного ветерка приносила какое-то облегчение. Он ощущал, как кровь покидает его жилы, но думал лишь об улыбке Сен-Себастьяна и клялся, если свершится чудо, навеки стереть эту улыбку с хищного отвратительного лица.
И чудо свершилось. К нему подкатил сияющий лаком плоскостей экипаж, запряженный четверкой серых в яблоках рысаков. Даже в полубесчувственном состоянии кучер заметил, что кони просто великолепны. Он растерялся, когда распахнулась дверца, он поверить не мог, что это — за ним! Первым к нему кинулся Роджер. — Вам не хуже? — Вроде бы нет, — едва шевеля непослушным языком, ответил Эркюль. — Вот… переполз на обочину… — Надо же, переполз, — удивился человек в туфлях с блестящими пряжками, вышедший из коляски вторым. Он присел возле несчастного, пачкая полы черного шелкового камзола в дорожной грязи. — Ах, бедняга! Кто это тебя так отделал? — Сен-Себастьян, — прошептал Эркюль, зачарованно глядя в бездонную глубину темных внимательных глаз. — Сен-Себастьян! — повторил господин в черном. — Хм… Значит, Сен-Себастьян… Повернувшись к лакею, он произнес: — Роджер, ты поступил правильно. Доставь этого человека в отель. Там ему окажут первую помощь. Я займусь им позднее. Пусть раны промоют, но осторожно — нельзя чтобы кости сместились. И никаких перевязок. Только промывания и покой. — Кто это? — спросил Эркюль, когда его переносили в коляску. Господин в черном услышал и ответил сам, но довольно странно: — Чаще всего в этом столетии меня называют граф Сен-Жермен. «Я начинаю бредить», — подумал Эркюль.
* * *
Отрывок из письма графини д'Аржаньяк к брату, маркизу де Монталье.
11 октября 1743 года. …Третьего дня мы опять посещали музыкальный салон. Сен-Жермен написал несколько пьес для голоса и виолончели. Де Кресси как раз доставили заказанный инструмент, она чудно играла, пела же по настоянию автора наша Мадлен. Пьесы были очаровательны, дорогой брат. Даже такой строгий моралист, как ты, не нашел бы в них ничего предосудительного. Девочка наша сама себя превзошла. Люсьен Кресси выразила желание продолжать эти опыты, а публика принялась просить Сен-Жермена написать еще несколько подобных вещиц. Он ответил, что не смеет лишать свет удовольствия хотя бы еще раз послушать такой прелестный дуэт, и, разумеется, согласился. Можешь себе представить, каково нам было узнать, что в ту же ночь Люсьен Кресси тяжело заболела. По крайней мере, так утверждает Эшил. Должна признаться, я ему не очень-то верю. Он ведь из той же компании, что Сен-Себастьян и Боврэ. По слухам, в ночь на 9-е в особняке де Кресси что-то происходило. Некоторые говорят, что Эшил и его дружки как обычно предавались сбоим греховным утехам, но мне кажется, дело куда серьезнее. Брат, можешь считать меня дурочкой, но ты не хуже меня знаешь, что за чудовище этот Сен-Себастьян. Поверь: я делаю все возможное, чтобы никто из этих людей не мог коснуться Мадлен даже взглядом. Завтра вечером мы собираемся в отель «Трансильвания» Не беспокойся, я не позволю Мадлен играть. Там ожидается обычный прием — с танцами, балетом и маленькой оперой, а игорные залы будут закрыты. В свете болтают, что отель «Трансильвания» намерен вступить в соперничество с отелем «Де Виль». |
