— Душ, конечно, есть, — в свою очередь удивилась хозяйка. — Но-о-о-о…

Она не успела ничего добавить, так как я решительно повернулся и пошел по коридору к номеру, громко объявляя:

— Мне ничего не надо. Я хочу спать. До утра меня не беспокоить! — И повторил сакраментальную фразу на трех языках, чтобы девочкам было понятнее: — Ноу диетарб! Нихт цу бойнрухиген! Не па деранже!

Мысли об Ирине не выходили из моей головы, и осознание страданий близкого мне человека начисто вышибало из моего тела тягу к плотским удовольствиям. Даже самые милые и красивые девушки способны были вызвать во мне разве что раздражение и обиду не несправедливость: Ирина тоже красивая и милая, но страдает неизвестно за что, а они щеголяют передо мной, демонстрируя свои длинные ноги, и думают о деньгах.

Номер был средней паршивости с узкой эксплуатационной направленностью. Душ, туалет и крохотная комнатушка, от стены до стены занятая двуспальной кроватью. Ни тумбочек, ни шкафов, ни телевизора. Впрочем, меня все устраивало, и, стоя под тугими струями душа, я чувствовал себя едва ли не на вершине счастья. Засыпать я начал, когда вытирался, и плохо помню, как добрался до кровати..

…Выползание из глубокого сна было мучительным, чем-то сродни тому дискомфорту, как если бы нас из теплого дома нагишом выгоняли на мороз. Я еще кувыркался в синем небе на головокружительной высоте среди облаков, похожих на воздушные шары, но уже слышал доносящийся откуда-то извне стук, и он отвлекал меня от воздушных пируэтов, заставлял прислушиваться, думать о нем. В конце концов, я ощутил себя лежащим на кровати под одеялом и в полной темноте.

Ага, я в гостинице. Ночь. Утром я должен проверить почту… В дверь кто-то негромко скребся.

— Миленький, открой одинокой кошечке, пожалуйста, — донесся до меня тоненький голосок, настолько тоненький, что он без труда пролетел сквозь замочную скважину.

Я рывком сел на кровати, пытаясь привести в порядок мысли. Ну разве можно так быстро выходить из глубокого сна? Мысли растрепаны, сон и явь перемешаны. До дверного замка можно было дотянуться, не вставая с кровати. Из слабо освещенного коридора мне в номер хлынул приглушенный розовый свет. Треугольный луч тотчас разлегся на полу, словно малиновая собака, которую впустили в дом. На пороге стояла девица с ротиком, как у лягушонка. Она прижимала к груди крохотный, расшитый золотыми нитками ридикюльчик и часто моргала глазками.

— Ну? — спросил я не очень вежливо, зевая и почесывая растительность на груди.

— Мне очень холодно, — промяукал лягушонок, впиваясь безгрешным взглядом мне в глаза.

— И мне тоже, — добавила еще одна девица, выглядывая из-за дверного косяка, и качнула головой, показывая, какие у нее красивые кудри.

— Что, сразу обоим? — уточнил я. — Ага, — хором кивнули девицы.

— Попросите у хозяйки теплые одеяла, — посоветовал я и бережно, чтобы не сломать ножки девицам, закрыл дверь.

Не успел я прилечь, как в дверь снова постучали.

— Эй, подруги! — прикрикнул я, подтягивая край одеяла к подбородку. — Кончай стучать! Вы все мне очень нравитесь, но завтра у меня тяжелый день.

Зря я вступил с ними в переговоры!

— А мы недолго, — пообещали девушки какими-то сдавленными голосами. Наверное, они прижимались губами к щели между дверью и косяком.