В девять часов его разбудила Лена, и он поднялся, чувствуя себя совершенно разбитым. Завтрак был уже готов и выглядел весьма привлекательно, но Гена поел без всякого удовольствия, а кофе вообще только пригубил. Почему-то ему захотелось поскорее уйти.

Торопливо выскоблив щеки одноразовым станком, Гена холодно попрощался с девушкой и вышел на лестницу. Квартира находилась на восьмом этаже, и он вызвал лифт. Ждать пришлось довольно долго. По пути вниз кабина остановилась и приняла новых пассажиров: молодого тощего парня в больших очках и бульдога на поводке.

Выйдя из подъезда, Гена остановился на верхней ступеньке спускавшейся на тротуар лестницы и, доставая сигареты, посторонился, пропуская собаковода. Бензиновая зажигалка сработала только с пятого раза, видимо, поистерся кремень, огонек дала маленький и сразу же погасла, так что сигарету пришлось долго раскуривать. Спускаясь по ступенькам, Гена огляделся по сторонам. Парень с бульдогом успел скрыться за углом, и других прохожих на улице не было. Подходя к «ниссану», Гена заранее достал ключи и снял сигнализацию, а потом постоял, облокотившись на раму открытой двери и докуривая сигарету. Бросив окурок в оказавшуюся под ногами решетку канализационного люка, он посмотрел на окна Лены, сел за руль и задумался. Тоскливые предчувствия не покидали его, и это было странно. На предстоящий день ничего серьезного не планировалось, да и прошедшая неделя никаких новых неприятностей не принесла. Может, с матерью что-нибудь случилось?

На улице появился прохожий. Худощавый мужчина среднего роста, в яркой красной куртке с поперечной желтой полосой и широких джинсах. Он шел, заложив руки в боковые карманы, и, похоже, направлялся в подъезд, из которого Гена только что вышел. Гена задержал на нем взгляд, так как красная куртка была очень похожа на ту, в которой иногда ходил Вова. Потом, встряхнув головой, Гена отвернулся и вставил ключ в замок зажигания.

Подойдя к «ниссану» метров на десять, Ковалев замедлил шаг, глубоко вздохнул и вытащил из кармана правую руку с трофейным сысолятинским ТТ. Придерживая пистолет у бедра и продолжая идти, он большим пальцем взвел курок, поднял голову и посмотрел в салон джипа.

Гена почувствовал его взгляд. Медленно разжав пальцы, он выпустил ключ зажигания, откинулся на спинку кресла и повернул голову. Они встретились глазами, и Гена понял, что его сейчас убьют, и понял за что — других поводов последнее время не давал, а на длительный срок в его мире месть не откладывали. Раскаяния не было. Только злость. Злость на самого себя и судьбу-злодейку. «Как лоха дешевого, кинули», — подумал Гена в свои последние мгновения и чуть не крикнул в сторону приближающегося стрелка: «Чего тянешь? Очко играет? Давай, жми!» Хотя умирать ему, конечно же, не хотелось…

Ковалев вскинул правую руку, поймал в прицел хрящеватый тонкий нос бандита и плавно нажал на спуск. Три хлестких выстрела разорвали утреннюю тишину пустынной улицы.

Гена умер от первой пули. Она вошла ему в левый глаз, пронзила головной мозг и черепную кость, расколола боковое стекло автомашины и впилась в стену дома. Две другие пули завалили труп на бок.

Ковалев исчез так же неожиданно, как и появился. Спустя несколько секунд после выстрелов, когда равнодушные жильцы подошли к окнам и осторожно выглянули сквозь тюлевые занавески, из-за угла дома с ревом вылетела красная «семерка», круто повернула, царапнув бампером о поребрик, и, набирая скорость, понеслась по улице прочь от места происшествия.