— Я не смерти боюсь, — сказал Боррос. — А того, что будет до нее.

В его остекленевших глазах застыл страх.

— Ты — всего-навсего меченосец. Тебя они просто убьют. А мне... мне придется опять претерпеть это все. По новой.

Его тонкие губы дрожали.

— Я не могу. Не могу.

Борросу все же пришлось спуститься в каюту, как бы он ни отбрыкивался. Прошло полночи, и он уже просто валился с ног, так что выбора у него не было.

Тело изменяло ему. Усталость поборола даже страх, захвативший его целиком.

— Иди спать, — велел Ронин, помогая Борросу спуститься по трапу. — И ничего не бойся. Здесь ты в безопасности.

Колдун взглянул на него с неприкрытым сарказмом.

— Ты такой же, как все меченосцы. Каждый считает себя неуязвимым, пока не почувствует, как жизнь вытекает из него вместе с кровью.

И теперь, один в тишине ночи, Ронин стоял у вибрирующей мачты, не обращая внимания на шуршание полозьев по льду и на жалобное поскрипывание снастей. Он смотрел только вперед, в темноту — непроницаемую, словно обсидиан, черную, как базальт, — а в голове у него, точно на сцене театра, разыгрывались живые картины.

"Фрейдал, безумец, ты защищаешь смерть. Фригольда больше нет. Замысел саардина нацелен на усиление власти — власти столь же пустотелой, как это судно. Нижние уровни погрязли в хаосе, рабочие обезумели от лишений. А ты защищаешь закон в этом месте беззакония.

Фрейдал, убийца, ты уничтожил Сталига, медленно, с наслаждением выдавливая из него жизнь, и ужас целителя все нарастал, и в конце концов сердце его не выдержало. И Борроса ты уничтожил: он еще жив, но это уже не тот человек, каким был когда-то. Теперь он живет в постоянном страхе перед тобой, взыскующим возмездия. И меня ты хотел уничтожить: я это видел... прочел у тебя на лице... желание, отчетливое, словно штрихи, нанесенные стилосом по теплому воску... я это видел, когда ты схватил меня после моего возвращения из Города Десяти Тысяч Дорог. Ты не раз подсылал ко мне своих прихлебателей: на той лестнице, где я был с К'рин, моей возлюбленной, моей сестрой... на тренировке, когда мне пришлось драться с Маршем. И теперь ты преследуешь нас. Опять. Что ж, я не стану бежать. Потому что для нас пришло время сойтись в поединке".

В бледном свете занимающейся зари, окрасившей небо радужным перламутром, Ронин навалился на штурвал.

Восходящее солнце светило в правый борт. Корабль начал медленный разворот, обозначив начало широкой дуги, и вскоре его бушприт был нацелен прямо на парус фелюги-преследователя.

«Теперь готовься, — мысленно воззвал Ронин к Фрейдалу. — Твое время истекает».

Две фелюги сближались с пугающей быстротой. Ронин вел судно с юго-восточной стороны. В разгорающемся свете дня четко обозначились очертания второго корабля, казавшегося поначалу — издалека — крошечной и безобидной игрушкой. Было пасмурно: слоистые облака закрывали солнце. Странный его свет, рассеянный, но в то же время и резкий, освещал ледяное море, и каждый выступ отбрасывал продолговатую тень, острую, словно лезвие меча, а все контуры принимали угловатые очертания.

Теперь Ронин уже различал на палубе корабля-преследователя темные фигуры в тяжело развевающихся одеждах, с обращенными в его сторону белыми пятнами лиц. Потом на мгновение вспыхнул тоненький, как стрела, луч холодного света, и Ронин перевел взгляд на высокую худощавую фигуру на носу. Лица еще не было видно, но Ронин и так знал, что это Фрейдал. Стеклянный глаз саардина по безопасности отразил солнечный свет, мелькнувший сквозь серую завесу облаков.