Loading...
Изменить размер шрифта - +
Недаром ее имя стоит в посвящении.

Не скрою, у меня долгие годы теплилась надежда закончить повесть в обозримые сроки, чтобы сделать по ней пьесу или сценарий для Кэтрин Хепберн без оглядки на ее возраст. Кэти терпеливо ждала, но время шло, она стала уставать и в конце концов покинула этот мир. Единственное, что теперь в моих силах, — посвятить ей эту историю.

 

 

Посвящается Энн Хардин и Кэтрин Хепберн, с любовью

 

Глава 1

 

В пустынной местности вольготно было ветру, солнцу и кустам полыни, да еще тишине, которая робко тянулась кверху вместе с полевыми цветами. Сквозь эту тишину пролегали рельсы, и сейчас они задрожали.

Направлением с востока мчался, пыхтя огнем и паром, темный железнодорожный состав, который с грохотом проскочил мимо станции. Он едва-едва замедлил ход у платформы, усыпанной кружочками конфетти, — здесь проводники в незапамятные времена компостировали билеты. Локомотив притормозил ровно настолько, чтобы из вагона, как из катапульты, успел вылететь одинокий саквояж, за которым выпрыгнул и по инерции пробежал вперед молодой человек в неглаженом летнем костюме; поезд с ревом помчался дальше, словно знать не знал ни этой платформы, ни саквояжа, ни его владельца, а тот, спотыкаясь, сделал еще несколько шагов и остановился, чтобы оглядеться, благо пыль уже слегка осела и в предрассветной дали проступили силуэты домов.

— Черт побери, — забормотал он. — Оказывается, тут что-то есть.

Ветер развеял пыль, приоткрыв еще какие-то крыши, шпили и верхушки деревьев.

— Зачем? — спросил он шепотом. — Почему я здесь?

И еле слышно ответил самому себе:

— Потому что.

 

Глава 2

 

Потому что.

В полусне прошлой ночи ему являлись слова, проступавшие на внутренней стороне век. С закрытыми глазами он читал бегущие строки:

 

Где-то играет оркестр,

И трубы его слышны

Подсолнухам и матросам

На службе чужой луны.

 

Частая дробь барабана

Дрожит под пятой времен

И летние помнит туманы,

И год, что еще не рожден.

 

— Погоди-ка, — услышал он свой голос. Стоило ему открыть глаза, как слова исчезли. Он оторвал голову от подушки, но передумал и снова улегся.

И опять на внутренней стороне закрытых век читалось, как по писаному:

 

Грядущее видится былью,

И пахнет седой стариной

И древней египетской пылью,

Сиренью и мглой ледяной.

 

Персик, созревший на ветке,

Солнцем согрел мирок,

Где мумия в каменной клетке

О будущем даст урок.

 

Тут веки у него дрогнули и сами собой крепко зажмурились, словно желая кое-что подправить, а то и стереть дочиста.

Потом он стал глядеть в темноту, и строчки заново поплыли в сумерках его сознания, а слова были такие:

 

Дети выходят на берег,

Чертят судьбу на песке,

Смерти они не верят,

Что бродит невдалеке.

 

Где-то играет оркестр.

Лето плывет вперед.

Здесь никому не спится

И больше никто не умрет.

 

Слышится стук сердечный,

Бьет в барабан луна.

Рядом проходит Вечность,

Но поступь ее не слышна.

 

— Это уж слишком, — услышал он свой шепот. — Это чересчур. Больше не могу. Неужели вот так и сочиняются стихи? Откуда что берется? Надеюсь, это все? — размышлял он.

И безо всякой уверенности, опустив голову на подушку, закрыл глаза — а в них опять поплыли строки:

 

Где-то скитается старость,

Летний обходит зной,

И спит на полях пшеничных,

Чтоб там молодеть с луной.

Быстрый переход