При воспоминании о своей реакции на его обольстительный шепот Гейл вспыхнула, ощутила, что у нее пересохло во рту, и быстро потянулась к стакану с чаем. Как быть? Признать его правоту? Она жадно припала к стакану. Увы, ее тело ответило само. В животе Гейл вспыхнуло тепло и начало разливаться по жилам.

Она поставила стакан на стол.

— Эндрю, я не…

— Пойдемте-ка отсюда. — Лавкрафт быстро встал со стула, не дав Гейл еще раз сказать о том, что их роман — это дорога в никуда.

Так уж и в никуда? — возразила себе Гейл, поднимаясь следом. Если ее тело реагирует даже на такую невинную вещь, как обольстительный тон, то можно не сомневаться: несмотря на краткость, их роман будет незабываемым. Возбуждающим и невероятно эротичным.

Все в ее власти. Стоит только сказать «да».

Глава 9

Когда в воскресенье утром Гейл ставила свою машину на стоянку после двух тяжелых смен, проведенных в больнице, она была душевно и физически измотана. Она еще не сказала Эндрю «да», но лишь потому, что после возвращения из Лавровой бухты не видела его. Поздно вечером в субботу у Гейл был краткий перерыв, и она позвонила Лавкрафту, предупредив, что вернется только утром. Она сделала это, стремясь убедиться, что с ним все в порядке. А вовсе не из желания услышать его звучный низкий голос.

Гейл выключила зажигание и положила голову на руль. Как жаль, что она не из тех врачей, которые умеют хранить свои эмоции за семью замками… То, что она говорила Эндрю в пятницу о своем решении специализироваться в медицине несчастных случаев, было верно. За одним маленьким исключением. Она пыталась оставаться равнодушной к своим пациентам, но из этого ничего не выходило. Гейл привязывалась к больным, поэтому семейная медицина ей не подходила. Во всяком случае как постоянная профессия. В первые месяцы работы в Оуквуде к ней пришел пожилой мужчина, жаловавшийся на головокружения. Гейл провела исследование и обнаружила у него неоперабельную опухоль мозга. Что она могла сделать? Только выписать старику лекарства, которые уменьшили его мучения в немногие оставшиеся дни. Это событие чуть не заставило Гейл навсегда отказаться от избранного поприща.

Когда больные умирали, это повергало Гейл в транс. В приемном покое привязываться к пациентам она не успевала, потому что очереди всегда ждал кто-то другой. Именно эта анонимность, о которой говорил Эндрю, привлекала ее в профессии врача отделения неотложной помощи. Здесь трудно было привыкнуть к какому-то больному. Их было слишком много.

Однако и здесь рано или поздно наступал день, когда ее с таким трудом возведенные преграды рушились. Она терпела неудачу и ощущала боль.

Именно так было сегодня.

Гейл тяжело вздохнула, вынула ключи и взяла с заднего сиденья спортивную сумку со спальными принадлежностями, которыми пользовалась во время дежурств. О раннем утре говорили только щебет птиц, сидевших на проводах, и шелест древесной листвы. Гейл прошла по тропинке мимо гибискуса, вокруг которого жужжали пчелы, увидела свое пустое крыльцо и, как ни странно, почувствовала укол разочарования.

Она отперла квартиру, прошла внутрь и опустила на пол спортивную сумку. Потом сделала два шага в сторону гостиной и остановилась. Что-то… изменилось.

Гейл нахмурилась и осмотрела тесное пространство. Да нет, все вроде на месте. Потом она сделала глубокий вдох и почувствовала божественный аромат.

— Черника?

Принюхиваясь к запаху, она прошла через гостиную в отгороженную часть столовой, которую владелица дома гордо называла кухней. По мнению Гейл, это было всего лишь рекламным трюком. На кухне было необычно жарко. Гейл рывком открыла дверцу духовки и обнаружила жестяную форму с шестью только что испеченными черничными булочками.