Телеграмму послала. Может, тётя в больнице…
— А парня раньше видели?
— Не местный. Сказал, что встретил отца на пристани. Невысокий, беленький…
— С чёлкой?
— А вы его знаете?
Инспектор знал — до сих пор ныла шея и саднило голову.
— Почему вы хотели в меня стрелять? — ответил он вопросом и положил ладонь на её горячую руку.
— У меня патронов-то нет, — улыбнулась Августа, но сразу тревожно закаменела лицом. — Когда я на работе, кто-то ходит в дом. А ночью ходит по двору…
— Кто ходит?
— Не знаю. Позавчера лазали в подпол и разворотили печь. Вчера кто-то ползал в винограднике. Я вас пустила для безопасности. А потом думаю — вдруг и он из тех, кто лазает по дому. На отдыхающего-то вы не похожи.
Медузочка уже это говорила. Но на кого же он похож? Неужели на инспектора уголовного розыска…
— Вот я решила вас попугать, — слабо улыбнулась она.
— А чего в милицию не пошли?
— Сегодня уж собралась…
В доме что-то искали. И это было связано с отцом. Для немедленных действий инспектору не хватало информации, которую он мог получить только в местном уголовном розыске — тут требовалась оперативная работа. Телефон для этой цели не годился, а ехать в милицию далеко, день потеряешь. Он не мог бросить растерянную женщину на милость негодяев, которые, видимо, были способны на всё.
— Августа, может, у отца есть какие-нибудь ценности или деньги?
— Откуда… Мы даже жильцов не пускаем.
— Какой-нибудь документ, — предположил инспектор. Она пожала плечами.
— Не было ли у отца в биографии… В общем, так. Вы никому не говорили, что поселился жилец?
— Никому.
— Этот день и одну ночь я посижу в беседке. Показываться не буду. Дом просматривается хорошо. Правда, двух окон не видно, но они выходят на улицу, оттуда вряд ли полезут.
— Ставни есть…
— Теперь можете жить спокойно, — ободряюще улыбнулся инспектор.
Августа тоже ответила улыбкой:
— Я буду носить вам еду.
Когда она грустила, её глаза едва голубели, становились прозрачными, словно промывались подступившими слезами.
Весь день инспектор просидел в беседке, стараясь не шелестеть и не кашлять. Ему вообще-то было неплохо. Листья винограда скрывали не только от глаз, по и от жары. Пахло холодной землёй и помидорами. Над головой висела тяжелейшая гроздь рислинга. Оборвись она ночью на него, испугала бы. Стояла та дневная тишина, когда шум бушует где-то далеко и поэтому тут кажется ещё тише. Только раза два стукнули о землю яблоки, подточенные плодожоркой.
Инспектор не сводил глаз с дома, который спокойно сиял белыми боками. Кроме рыжей кошки, никто к двери не подходил. Видимо, шайка не спешила. Но она должна спешить — ведь старика могли хватиться.
Часам к пяти вернулась Августа и принесла ему поесть. Она вроде бы успокоилась и ещё больше опалилась жарой. Её волосы сухо шуршали и, казалось, вот-вот начнут ломаться, как солома.
Он пил молоко, а она стояла у входа — если только был такой вход, — и солнце било ей в спину, казалось, просвечивая её насквозь. Августа походила на солнечную женщину, солнцеянку, что ли, которая спустилась сюда по его лучам. Сейчас она казалась моложе.
Инспектор взял лист и написал:
«Сколько вам лет?»
Она усмехнулась и чиркнула на уголке, как поставила резолюцию:
«Женщин об этом не спрашивают».
«В милиции спрашивают». |