Изменить размер шрифта - +
 — Твиллс встал и стал расхаживать по комнате, размахивая руками. — Не знаю, может быть, я очень мрачно смотрю на мир, но у меня нет сил уживаться с этой семейкой. Они меня пугают до смерти. Сам не понимаю, что тут со мной происходит. Когда я нахожусь в чьем-то другом обществе, со мной все в порядке. Попросите меня разобраться с пациентом, задайте мне какую-то задачу — и начинаю глубоко дышать, нервное напряжение исчезает. Я чувствую себя человеком. Но эти люди смотрят на меня так, словно желают сказать: ну, какой от тебя толк? Да, я не играю в гольф, я не играю в бридж — и очень этому рад. Более того, я не умею танцевать. И еще я человек не светский, и одежда сидит на мне вкривь и вкось. Вы знаете Клариссу? — спросил он, мигая своими мышиными глазками.

— Да. Она красавица.

— Да, она красавица, — с горечью повторил Твиллс. — Я рассказываю вам это — надеюсь, вас не очень раздражает мое стремление выговориться? — потому что верю в вашу деликатность и потому что вы способны сделать все, что необходимо в данном случае. Я учился в Вене. И я хочу вернуться туда и продолжить свои занятия. Я хочу по утрам пить кофе с булочками, любоваться гербом Габсбургов на верхушке собора, возвышающегося над крышами других зданий, вдыхать аромат герани в ящиках за моим окном. Я хочу весь день работать в лаборатории, а вечером пить пиво в открытом кафе и слушать вальсы, а потом возвращаться домой, с тем чтобы еще немножко поработать. — Твиллс прекратил свое расхаживание. — Ну да ладно. Мне теперь надо заняться этим подносом.

— Но что вам мешает? — удивился я. — Что мешает вам поехать в Вену? Кларисса будет только рада. Да и поскольку вы, как я понимаю, не бедствуете…

Он медленно покачал головой. Загадочно-обаятельное выражение глаз угасло, на лице появилась улыбка.

— Простите, я немножко сорвался. Поговорим об этом потом. Сейчас мне надо переложить судью на кушетку. Пусть поспит. Я и сам порой ночую здесь, так что одеяло имеется. А вы сообщите о его здоровье остальным. Он вне опасности. С минуты на минуту будет медсестра. Пришлите ее сюда.

— Минуточку, — перебил я его. — Я хотел бы задать вам пару вопросов. Извините меня за назойливость…

— Нет-нет, все в порядке. Так что же вы хотели узнать?

— Итак, давайте подумаем вот над чем: кто же, по-вашему, мог желать смерти судье или его жене?

Твиллс начал было отвечать, но передумал.

— Нет, не сейчас. Я скажу вам все позже. Дайте мне возможность самому разобраться. У меня есть кое-какие соображения.

— Тогда вот что я хотел бы узнать. Кто в доме знал о том, что судья пригласил меня к себе сегодня? Ни Мери, ни Мэтт, похоже, не в курсе. Если бы судья звонил по телефону, они бы обязательно узнали…

— Не думаю… Гм, вы считаете, что у него была какая-то своя цель?

— Кто знает… А что, он всегда вечерами сидит в своей библиотеке?

— Всегда, — отозвался Твиллс, и вид у него сделался озадаченным. — С половины седьмого до десяти. Регулярно, как часы.

— И всегда выпивает?

— Всегда, хотя и немного. Бокал-другой. Здоровью это не вредит…

— Всегда пьет бренди?

— Бренди или виски. Ничего другого. Кстати, где бокалы?

Я сказал ему, что запер их в шкафу в библиотеке. Интересно, как все-таки яд попал в бренди? Правда, если у судьи было обыкновение ежевечерне выпивать бокал-другой, тогда задача злоумышленника облегчалась. Впрочем, я вспомнил слова судьи о печати на бутылке и его мрачную фразу: «С этой бутылкой они уж ничего не смогут поделать». Выходит, он подозревал, что его могут отравить? Или он просто хотел сказать, что никто не сможет отведать этого бренди без его ведома? Если он вынул эту бутылку, чтобы отметить именно мой приход, то как тогда убийца мог угадать это? Даже если домочадцы узнали о моем визите, это представлялось маловероятным.

Быстрый переход