Переходя встать рядом с ним, я решаюсь взять его под локоть и сказать:   Я тоже ненавижу эту

башню.

Он высвобождает свои руки и обхватывает ими мою шею и прижимает меня к своей груди, его

дыхание тепло дразнит мои губы. – Это были правильные слова,   заявляет он, его рот наклоняется к

моему за быстрым глубоким поцелуем, вкус его затянувшейся злости пронизывает мои вкусовые

рецепторы, а затем исчезает, когда он отпускает меня и ведет через порог к нашей башне. Мы

останавливаемся только на другой стороне, и когда он нажимает на кнопку, чтобы закрыть нашу дверь, у меня такое ощущение, что мы запечатаны в своем собственном личном мире, по крайней мере до

конца этой ночи.

Бок о бок мы начинаем подниматься по лестнице, едва касаясь, когда я хочу, чтобы мы касались

везде. Но чем выше мы поднимаемся, тем более неуверенной становлюсь от того, что будет дальше, воспоминание, когда он оставил меня в одиночестве в своей кровати резко вспыхивает у меня перед

глазами. Тем не менее, уверенность в том, что независимо от того, где мы сегодня ночью ляжем, он –

не тот человек, за которого надо держаться. Он уйдет. Или я уйду, и я не могу в него влюбиться. Но я

влюбилась, очень сильно, и мне не важно, какая опасность лежит на пути к полному осознанию всего, что я могу и чувствую с этим мужчиной. Он останавливается на основном уровне, его рука

отстраняется от моей, в его действии виден вопрос. Пойду ли я с ним или нет? Но есть и еще один.

Боюсь ли я? Могу ли я справиться с тем, кем и чем он является? Он просит меня сделать решение. В

моей голове действительно нет правильного вопроса о том, куда я собираюсь и где хочу быть сегодня

ночью, и то, как он может требовать, командовать и до сих пор предлагать мне свободу скрывает мое

желание от этого мужчины.

Я начинаю идти прямо в его комнату, и он ступает следом за мной, мой пульс ускоряется от

каждого пройденного нами дюйма, пока он не открывает дверь, и я захожу внутрь. Он идет следом, задвигая замок на место и нажимая кнопку на стене за нами. Камин на той стороне комнаты загорается

к жизни и в то время, как в комнате холодно, моя кожа нагревается, когда он снова меня трогает, прислоняя к двери и возвышаясь надо мной.

Но к большому моему сожалению, его руки отодвигаются, упираются в стену по обе стороны

от меня, обозначая, что глупый побег не так близок, как я бы хотела. – Прежде чем мы двинемся

дальше,   говорит он,   тебе надо точно понять, во что ты ввязываешься.

  Я говорила тебе в баре. Я не боюсь Подземелья.

  Я говорю о том, кто я и что мною движет. Я не был готов тебе рассказать, что произошло пять

лет назад, но сейчас ты знаешь, что значит тебе надо понять, что это было и что оно означает для меня.

То, что произошло с Кевином и Элизабет, не было автомобильной аварией. Это вообще не был

несчастный случай. Это было убийство. И будь уверена, если я выясню, кто это сделал, я убью их, и

сделаю это без какого либо раскаяния. Точно также, как я убью любого, кто угрожает тебе без какого

либо раскаяния. Убедись, что ты можешь с этим жить, потому что я, черт побери, могу. – Он

отталкивается от стены и оставляет меня там стоять, когда исчезает в ванной комнате.

Я делаю вдох, едва способная дышать от силы его эмоций, обрушившихся на меня. Да, он

честно мне выразился, но я уверена, что это вызвано тем же сомнением в нем, что я чувствовала, поднимаясь по лестнице. Он пытается меня напугать, оттолкнуть меня. Но у него не получилось.

Независимо от того, какими жестокими были слова, они настоящие.