Мне хочется грубо сказать Памеле, чтобы она отстала от меня, но неожиданно она произносит:

— И как после этого ты вообще еще с Фитцджеральдом можешь общаться!

— Мы не общаемся, — отвечаю, пытаясь вырваться из ее разговоров.

— Ты к нему в больницу ходишь!

— И что? Это запрещено?

Памела обзывает меня дурочкой и рассказывает эту жуткую историю про пожар в спортивном зале и Мэри-Энн. Рассказывает, как Шон «выбежал и даже не вспомнил про нее». У меня руки покрываются гусиной кожей, и становится так жарко, как будто я чувствую тот огонь. Памела говорит про Шона очень плохо, называет последним трусом, недостойным, позором школы. Она поливает его грязью, а я вспоминаю вдруг шрамы на его руках и думаю, что ему не так уж легко все это далось. Я думаю, зачем он вообще после всего ходит в школу. Почему не учится дома, как Питер. Может, родители настояли, но это жестоко. И внезапно, в один миг, я понимаю, что все это время происходило с Фитцджеральдом и вокруг него. Весь это игнор был самой страшной травлей, которую я только могу представить. Мы всегда думаем об оскорблениях и насмешках. Нам кажется, лучше бы нас просто не замечали, оставили в покое, не трогали, но это не всегда самый легкий путь. Я слышу по голосу Памелы, как она презирает Шона — почти так же, как остальные презирали в своих насмешках моего брата.

Питер

Глубоко дышать. Не волноваться. Не думать ни о чем. Не думать, что скажут люди. Не обращать внимания на косые взгляды. Я пытаюсь без ярости, жалости и отвращения смотреть на свое лицо в отражении. Пытаюсь смотреть на него так, как смотрел Шон. Мне надо привыкать жить с ним. Но это позже — сейчас нужно одеться и поехать в больницу.

— Дорогой, ты уверен, что хочешь ехать? — мама осторожно заглядывает в комнату, но не видит меня, стоящего в ванной перед зеркалом.

Рука, бок и часть груди покрыты рытвинами ожогов, но все это легко скрыть под одеждой. Даже лицо можно частично скрыть под капюшоном, не спрячешь только мой страх.

— Да, мам, — отвечаю. — Подождите минутку.

Когда появляюсь внизу, в надвинутом на глаза капюшоне, папа обнимает меня, подбадривает.

В машине еще нормально, хотя весеннее солнце светит через стекло так, будто хочет меня спалить. Но чем ближе мы подъезжаем к больнице, тем сильнее дрожь в руках и ногах, которую я не могу унять. На парковке ноги становятся ватными, и мне кажется, я не смогу самостоятельно вылезти. Папа открывает дверь — видимо, я здорово затянул. Три глубоких вдоха, поправляю капюшон, выхожу.

В больнице много народа. Кто-то уставился в телик, висящий под потолком, и эти люди нравятся мне больше всего — им нет дела, ни до меня, ни вообще до остальных. Они ждут, когда их вызовут в нужный кабинет, потом выйдут и поедут домой, так и не оглянувшись. А вот тучную афро-американку за стойкой регистратуры и стройную девушку позади нее я сразу начинаю ненавидеть. Они буквально прилипают ко мне взглядами. Вроде как, и смотреть-то не особенно приятно, и понимают, что неприлично, но как будто оторваться не могут.

Рита ждет у палаты Шона. Говорит, он спит, и нас пустят, как только проснется. Тут же его родители, мистер и миссис Фитцджеральд, как-то странно смотрят на меня, не то с жалостью, не то с обвинениями.