— Ты знал про ту девочку, Мэри-Энн, и про пожар? — робко произносит она шепотом.

— Да, — отвечаю, глядя в пол.

— Почему не рассказал мне?

Это звучит как обвинение в предательстве. И это обвинение вполне оправдано, ведь мы всегда всем делились с сестрой.

— Шон попросил не говорить.

В палату нам разрешают войти после того, как оттуда выходят родители Фитцджеральда. Мама его очень уставшая и встревоженная, отец вымотан, как будто марафон пробежал. Только что пот градом не льется — это его и выдает.

Когда вхожу, теряюсь. Я не знаю, с какой стороны удобнее подойти к кровати, чтобы Шон видел только левую часть моего лица, и чтобы еще Рита не видела правую. Где-то очень глубоко в сознании я понимаю, что и ему, и ей нет никакого дела до моего шрама, но не могу избавиться от этой привычки. В итоге, после долгих колебаний, подхожу слева и встаю, чуть развернувшись к окну.

— Ты все-таки выполз из своей норы, — вместо приветствия произносит Шон, — Рад тебя видеть, Питер. Спасибо, что пришел. Я, видишь, не очень-то…

— Да нормально ты, — вру, потому что, конечно, выглядит Шон страшно.

С лица еще не спала опухоль, под обоими глазами фиолетово-лиловые синяки, скулы разбиты, бровь и губа зашиты, голова перевязана, из носа вьются эти дурацкие трубки. А еще рука в гипсе от кисти до локтя.

— Нормально, ага, — ворчит он и усмехается, — как апельсин после соковыжималки.

— Мне жаль, — говорю, — что из-за меня тебе так досталось…

— Это не из-за тебя, — очень серьезно перебивает он. — Ты тут вообще ни при чем.

— Не говори так! Никто такого не заслуживает, даже ты… — я осекаюсь мгновенно от этого идиотского «даже». Как я мог вообще такое сказать, я ведь так не думаю! Не мыслю этим «даже».

Шон, конечно, сразу за него цепляется.

— Даже, — пытается улыбнуться он.

— Я не то хотел сказать! Черт! Ты же понимаешь…

— Да не парься ты, Питер. Понимаю. Я же тебя знаю. Но откуда тебе-то знать, чего я заслуживаю…

— Ты много чего заслуживаешь…

— Да брось, — и после долгой паузы, вглядываясь в меня, как в мерцающий на горизонте свет, — Не переживай ты так. Можешь не отворачиваться. Правда, расслабься уже. Вон, на меня посмотри. Еще и болит все, ты не представляешь…

— Все равно, — настаиваю, — Спасибо. Я перед тобой, своего рода, в долгу теперь.

— Ой, ладно тебе! Так рад вас видеть!

Он переводит взгляд на Риту. Они просто молчат, но каким-то образом я понимаю, что Шон знает — Рите про него рассказали. Господи, надеюсь только, он не подумает на меня. Я понимаю это по его выражению лица, по глазам, которые моментально гаснут, как будто пробки выбило от напряжения. И я, наконец, понимаю, насколько же сильно Фитцджеральд влюблен в мою сестру.