После битвы при Стирлинге люди повсюду с благоговейным трепетом отзывались о молодом герое, который принес победу крестьянской армии над цветом английского рыцарства. О герое, который избавил их от ненавистного казначея Крессингэма и гнал могущественного лорда Суррея вплоть до самой границы. Войско Уоллеса, состоящее из пастухов, гуртовщиков и охотников, вскоре разрослось за счет свободного люда: горожан, рыцарей и оруженосцев, и даже лордов. Со смертью Эндрю Морея, скончавшегося вскоре после битвы, Уоллес превратился в единственного лидера повстанцев, и, пока его люди все еще были пьяны от крови, пролитой при Стирлинге, молодой неукротимый скотт повел свою армию в Англию.

В самом начале осени они перешли границу и вторглись в Нортумберленд, наводя ужас на жителей северных районов. Урожай горел на корню, скот беспощадно забивали, мужчин и женщин предавали мечу. Поговаривали, что насилие достигло таких масштабов, что Уоллесу и его командирам пришлось повесить нескольких собственных людей, поскольку совершенные ими преступления оказались слишком жестокими и не могли оставаться незамеченными. Но, правда это была или ложь, тысячи жителей Нортумберленда бежали на юг, оставляя на горизонте свои горящие дома и церкви, школы и пастбища. И только в середине зимы, когда выпал снег и ударил мороз, мародеры пересекли Твид в обратном направлении. К тому времени Уоллес обзавелся новым прозвищем — Уильям Завоеватель.

Спешившись с коня посреди поляны, Роберт заметил лидера повстанцев. Тот стоял возле повозки с награбленным добром. Уоллес на целую голову возвышался над обступившими его мужчинами, благородными дворянами, судя по их одежде. Он выглядел неуместно в простой шерстяной тунике, надетой поверх доспехов, посреди изысканных накидок, начищенных кольчуг и расшитых золотом ножен. Они о чем-то оживленно спорили, но, когда один из лучников подошел к Уоллесу, глаза того моментально отыскали Роберта. С непроницаемым выражением лица мятежник окинул его холодным взглядом, после чего кивнул лучнику и заговорил с лысым мужчиной, в котором Роберт узнал его кузена Адама. Брюс почувствовал, как в груди у него вспыхнул гнев после того, как Уоллес отвернулся, даже не соизволив поприветствовать его, но тут из толпы вынырнула знакомая фигура.

К нему подошел Джеймс Стюарт.

— Сэр Роберт.

Роберт машинально поздоровался с сенешалем, глядя вслед Уоллесу.

Пока люди Роберта спешивались и распрягали коней, Джеймс знаком пригласил его следовать за собой. Отойдя на несколько шагов и убедившись, что их никто не слышит, сенешаль заговорил:

— Боюсь, мы дурно расстались в Ирвине. Надеюсь, вы верите, что я ни при каких условиях не согласился бы на предложение Генри Перси отдать в заложники вашу дочь.

По лицу сенешаля Роберт понял, что тот не лжет.

— Со своей стороны, должен выразить сожаление, что все так обернулось.

— Но теперь это в прошлом. Я рад, что ты приехал, Роберт. — Джеймс собрался добавить еще что-то, но их разговор прервало появление чьей-то внушительной фигуры. Это оказался епископ Глазго.

— Сэр Роберт, — коротко приветствовал его Вишарт.

— Я слышал, вы попали в плен, ваше преосвященство, — с удивлением ответил Роберт, настороженно глядя на священника.

— Так оно и было, но, к счастью, недолго. Я обратился к архиепископу Винчелси с просьбой об освобождении, и он, хвала Господу, отдал соответствующее распоряжение. Сомневаюсь, правда, что удача оказалась бы столь благосклонна ко мне, будь король Эдуард на месте, но он отбыл во Фландрию и при его дворе царила неразбериха. Архиепископ Кентерберийский счел мое заключение посягательством на свободы Церкви.

— А лорд Дуглас?

Сенешаль и епископ обменялись взглядами.