— Знакомая картина, — улыбнулся Игорь, вспомнив свои книжные полки, нагороженные до потолка, битком набитые книгами. — Барахла-то не брала?

— Нет, русская классика, история да краеведенье.

— Присаживайся, хоть поболтаем… Детское время не вышло?

Лена засмеялась:

— Дети уже давны-ым-давно седьмой сон видят.

Девушка легонько, чтобы не опрокинуть лодку, присела на борт, подставив любодейным мужским глазам крутую, мягкую спину, туго затянутую платьем, отчего зримо и маняще проступили две сокровенные пуговки, на которые парню хотелось нажать, как на кнопки, после чего непременно отворится потайная дверь и глаза счастливо ослепнут от золотисто сверкающей роскоши. Велик и тёмен бесовский искус, а потому, лишь силком удерживая взыгравщую руку, подумал: «Вот тебе и девочка-припевочка, нарошечная жена…»; и опять из детства явился в память потайной черёмуховый палисад, услышался испуганный шепот…

— Сколько лет, сколько зим… Отец говорил, в детском саду…

— В саду… Да ребятишек мало, слезы одни. Закроют скоро.

— Да-a, жаль, — улыбнулся Игорь и…с девицами наловчился… стал плести словесные тенета, — авось запутается, пташка, — абы не молчать, абы не ушла. — Ну-у, надо Яравне взять повышенные социалистические обязательства, чтобы в текущем году приплод составил сто процентов от каждой… — Игорь чуть было не ляпнул «овцематки».

Девушка не померла со смеху, а грустно отозвалась:

— Можно и сто процентов. Девушки есть. А где мужей взять?

Игорь, многажды освещавший на радио массовый окот овец в республике, чуть было не заикнулся про искусственное осеменение, но спохватился — грубовато.

— У нас на всю Яравну с десяток молодых семей. Да и детей заводить не торопятся.

— Да-а… Самой придётся, чтобы детсад не закрыли. Замуж пора.

— Куда уж нам уж дурам замуж, — ответила Лена усмешливой и горькой девьей присказкой. — Замуж — не напасть, да кабы за мужем не пропасть.

— Да-а… Куда ни кинь, кругом клин. Придется вам опять в Сосновку кочевать: районное село — и сад, и ясли… Опять же, родное село.

— Не нравится мне в Сосновке, хоть и выросла. А здесь красота…

— Да, красота…

Потом Игорь неторопливо, хотя без интереса, лишь заради разговора, пытал про давно уже забытых сверстников, с коими водился в деревенском детстве. Многие переженились, вышли замуж, ребятишками обзавелись. Вспомнились отроческие письма Лены, где не по-детски степенно…и радостно, и скорбно… излагалась сосновская жизнь: кто родился, крестился, женился, спился, утопился, застрелился. Блуждающий разговор вольно ли, невольно выбрел и на их судьбы. Еленина виделась как на ладони, Игорева таилась в городском чаду.

— Как поживаешь, Игорь?

— Грех жаловаться… Мать уехала к сестре, один в квартире. Работа на радио не бей лежачего.

— Тётя Фрося-то жива? Я помню, к матери укочевала в Абакумове село.

— Нет, раньше бабушки Христиньи померла. А дом продали. Я мимо проезжал — избы нет, бугорок могильный. Да и село… — Игорь с неожиданной грустью вздохнул, — и село последние денёчки доживает… А ты откуда знаешь тётю Фросю?

— Муж ее…инвалидом с войны вернулся, помер… сродник нам по-отцовской линии. Отец говорил: они и не пожили, хоть и любили друг друга. Говорят, от любви и умом тронулась…

— Не знаю, от какой любви, но от религии — точно.