— Иду, иду! — раздражённо отозвалась Лена. — Счас приду.

— Тётка Наталья с тобой, как с маленькой, как в детсаду, — усмехнулся Игорь, приняв раздраженный материн оклик…«за волю взялась»… и на свою душу грешную, но так уж не хотелось разлучаться с девушкой, уже и тайные видения явились в хмельном воображении.

— Ладно, пора спать.

— Спят усталые игрушки, мишки спят… — усмешливо пропел Игорь.

— Сени закрою на крючок, — разорялась мать, — будешь под лодкой ночевать.

— Иду, иду, успокойся.

Ничего доброго не суля, гулко хлестанула сенная дверь; Лена поднялась, и, чуть замешкавшись возле лодки, тихонько пошла к дому, но Игорь тут же догнал её.

— Увидимся?.. В лес бы сходить. Бруснику пособирать… Вышел, вроде, слишком голый намёк, словно манил за ползунихой-ягодой, как в деревне говаривали, и девушка засмеялась.

— Рано, Игорь, не поспела брусника… Всё ты в городе забыл. Привык на базаре брать…

XVIII

…Через два дня, ближе к сумеркам, Степанова деревянная моторка, с гордо и остро взметнувшимся носом, с кормой, чуть ли не черпающей воду, мягко пихнулась в яравнинский берег, уже затихающий, потянутый сизоватым маревом. Обветрев лицом и руками до саднящей красноты, со вспухшими, обметанными губами…и воду, и спирт пил на озёрном ветру… сквозно, без хриплых перекатов дыша проветренной грудью, Игорь, в лихо завернутых броднях, облаченный в летнюю рыбачью робу из тонкого брезента, выпрыгнул на галечник и пошёл в крутояр; пошёл вольно, раскачисто, словно бывалый рыбак и на заимке свой в доску, а на горбушке его дыбился холщовый куль со свежей рыбой.

Для радиосюжета о яравнинской рыбалке мало интересного записал на магнитную плёнку, да на что щедрое воображение, когда столь живописных впечатлений… На цветастом закате рябое озеро словно устлано багрецовыми, палыми листьями, кои вольный ветерок гнал к берегу; проверяли сети, вытянутые мористо на три версты, и в дородной лодке играли матёрые окуни-щи, серебрилась сорожка, извивались, бились-колотились щуки, рождая тряский рыбацкий азарт. «Фартовый ты, мужик, — хвалили рыбаки Игоря, добывшего столь рыбы, что лодка осела по самые уключины. — Надо фарт взбрызнуть…» И тут же плеснули в алюминиевую кружку гольного спирта, чокнулись, крякнули, занюхали черствым сухарем и запили водицей из-за борта. А на табаре, в предсумеречной синеве, сгуртившись возле костра, хлебали уху — баушку глуху из свежей рыбы, лакомились окунями, жаренными на тальниковых рожнях, и вдосталь, то до слёз хохоча, то до слёз горюнясь, слушали и потехи, и кондовые рыбацкие бывальщины, кои причудливо, словно сети, плёл Степан Уваров, бывший плотник, нынешний рыбак. А утром Игорь, отплыв за береговую траву, сподобился и на долгое удилище подёргать окуней, на удачу выловив пару крупных, прозываемых хармака-ми и капустинами.

Скинув куль в прихожей учительской фатеры, стал думать-гадать, куда добычу девать, что делать с окунями, чебаками, коими щедро одарили его красногорские рыбаки; ничего не надумав, долго оглядывал подаренный мужиками лёгкий нож, с зерка-листым и тонким…рыбу пластать… хищно изогнутым, острым лезвием, с набранной из бересты тёпло-бурой рукояткой и кожаными чёрными ножнами, где взблёскивала прилипшая чебачья чешуя. Налюбовавшись, проверил бриткость, чуть не порезавши палец, а потом не утерпел и, как в ребячестве вольном, метнул рыбацкий нож в дверь, ловко замахнувшись снизу, упомнив киношного ковбоя. Но…то ли дверь сшили из задубелого листвяка, то ли ручка ножа оказалась лёгкой, то ли уж беспроклому ковбою нечто вечно мешает… нож, жалобно взвизгнув, отскочил от двери.