От барака вдоль засиневшего, предночного озера, по высокому становому берегу, средь разноцветья-разнотравья заманчиво вилась гладкая проселочная дорога, поросшая муравой, нежной и ровной, словно стриженной. Отпедалив с версту, одолевав подъем, на лесной поляне Игорь нарвал белых и синих ромашек и покатил под гору, где гостя поджидали сестра и брат да Котя, слезно переживающий за велик. На последнем спуске велосипед, учуявший волю, так разогнался, что Игорю почудилось, словно летит он по-над синим озером, обгоняя крикливых чаек, и от шалого восторга, под свист ветра в ушах, запел во всю лужённую глотку, повторяя павший на душу припев:

Лена, обмирая от страха, словно родимое дитё опасно тешилось, с откровенным и беспамятным восторгом, словно суженый-ряженый ради нее геройствовал, глядела на Игоря восхищено пылающими…влюбленными… глазами. Брат же покачивал головой, глядя на лихача, и с удивлением, осуждением косился на очумевшую сестру, вроде потерявшую стыд и срам. Разогнавшись перед бараком, Игорь вспомнил отроческие шалости, отпустил руль, дав полную волю летящему велосипеду, и, размахивая руками, словно крылами, потрясая ромашками, допел:

Обернувшись к Лене, потерял равновесие, сверзился и… лихо полетел в кювет, заросший колючим шиповником, но, слава те господи, — не с крутояра в озеро. Ежли бы с крутояра, на прибрежные камни, смело можно свечку ставить на помин души. Испуганно охнув, сломя голову кинулась девушка спасать героя, за нею, плача и бранясь как заправский рыбак, порысил малый, а Миха досадливо сплюнул: дикошарый!.. Игорь лежал среди мятого шиповника…лицо в царапинах и ссадинах… покоился, не открывая глаз, но когда Лена…слезливая, сердобольная… испуганно склонилась, роняя слезы на израненное лицо, герой вдруг отпахнул веселые глаза, обнял девушку и поцеловал бы, да та отпрянула.

— Ох и напугал же… артист…

— …С погорелого театра.

— Слава богу, с обрыва не улетел… Ничо, маленько поцарапался, до свадьбы заживёт.

— Заживёт?! А если я завтра женюсь.

— На ком?

— На тебе…

Девушка с горьким вздохом махнула рукой:

— Ладно, вставай…жених… пошли лечиться. Надо хотя бы марганцовкой промыть да присыпать стрептоцидом.

— Да-а, с обрыва бы… костей не собрал, — насмешливо загадал Миха. — Лихой малый.

Пострадал лишь велосипед, слегка вогнулось переднее колесо — восьмёрка, но малый возопил со слезами:

— Сломал велик, чо я теперь братке скажу?! Убьет меня.

— Не гунди ты, нюня, не убьёт, — осадил парнишку Миха. — Пойдем ко мне, выправлю восьмёрку, — колесо как новое будет.

Когда Лена подлечила героя и гости ушли, Игорь в рыбачьей робе завалился на учительскую койку, перед тем придвинув стул с раскрытым магнитофоном, и, задымив сигарету, стал слушать корявые рыбацкие речи; и с голосами — хриплыми, сиплыми — в сизоватом табачном чаду, неколышимо висящем в горнице, ожили рыбаки: словно усталые чайки, посиживали на седой сухостоине, поглядывали на тихо шающий костерок и, жмурясь от дыма, палили махру, прихлебывали рыбью шарбу, черпая круж-нами из висящего на берёзовом тагане закопчённого котла. На вопросы радиожурналиста огрубелые рыбаки отвечали неохотно и коротко, сдабривая шершавые ответы смачными матюгами, особенно, если заходила речь о начальстве.

«Да, дикие мужики. — Игорь озадаченно поскреб затылок и выключил магнитофон. — Ничего толком не сказали. Матерки одни, уши вянут…» Наговорили рыбаки на плёнку негусто, и неведомо, из чего стряпать сюжет на радио, а в Яравне напел глуховатый, столетний рыбак Ждан Хапов, прозванный дедом Хапом, первый, кого Игорь увидел на зимке, с кем пытался толковать.