— Чао? — дед Хап напрягся, вслушиваясь, и даже приставил возле уха ладонь. — Ты, мнуча, шибче реви, я ить на дно ухо совсем босой, ни холеры не слышу.

— Говорю, в воду лезет, паразит! — гаркнула Матрена, тыкая пальцем на парнишку. — Утонет вот…

— А-а-а… Но, видно, рыбачо-ок растет.

— Да уж верно, что рыбачок — так, фулиган, и рвется в озеро. Силком не оттащишь.

— Присматривай, деука, присматривай, а то парнишонка-то у тя вольный, того гляди и… Манит озеро, ой, манит. У меня ить тоже был…чуть поболе годами, — утонул, деука, утонул. На ночь глядя полез купаться, да и… Дак и сыскать не могли. Царство ему Небесно, — старик двуперстно перекрестился. — Може, и выпь уперла.

— Какая еще такая выпь? — поморщившись, досадливо скосилась на него Матрена.

— А? — дед опять склонился к ней, приладив к уху ладонь.

— Какая еще выпь? — досадливо крикнула Матрена. — Сроду про такую не слыхала. Выдумывашь кого-то…

— Выпь-то?.. Выпь — это, деука, сказать, озерный бык. Он при солнушке не кажется. Разве что в потемки на бережок выбредат… Водянушко, он и есть водянушко — нежить, одно слово. Так и скрадыват, кто купатся впотьмах, — кого бы уташшить. Ночной уповод…

— Буровишь ты, дед, кого попало. Ребятешёк пугашь. Видом не видывали, слыхом не слыхивали про твою выпь.

— Другорядь, это, придешь сюда под потемки, кто-то вроде плачет, зовет — ой, окстишься да ударишься в гору, себя не помнишь. То ли дева водяная манит, то ли выпь зовет…

* * *

А молодые, утешно бранясь, пересмеиваясь, забрели аж по самое горло и подтаяли в озерном мираже; Тоська плавала важной утицей, а Кольша то кружил возле девы, то опять, чисто селезень, накидывался, лип, и раскатывался до самых хребтов захлебистый, визгливый Тоськин смех.

— Ишь, разыгрались, ничо, холеры, не боятся, — укоризненно покачала головой Матрена. — Другого-то уж места не нашли, в озеро, срамцы, залезли — гляди, заимка, дивуйся.

Дед догадался, о чем речь, и, ухмыльнувшись в бороду, сказал поперек:

— В озере-то, милая, самая игра. Пусть потешатся, пока дается. Ребетёнки-то посыпят, некогда будет играть.

— Зажил народ, не наша беда… — глаза увядающей женки на минуту притуманились в зависти, словно вечерние окошки в осени, хотя она тут же и усмирила, отогнала непрошеное, неуютное чувство и уже без горечи договорила: — А нам одна война досталась, пропади она пропадом… Так эту рыбу и фуговали, из мокра не вылазили. Не рыба, дак живьем бы передохли…

А молодые разлепились, расплылись по сторонам: Кольша, выносясь всей грудью, буровя воду, погреб мористее…много, видно, осталось неистраченной силы, непрогоревшего жара… Тоська же поплыла, затем побрела к берегу, на ходу собирая рассыпанные по мягкой спине и отжимая русальи волосы. Когда она, раскачивая крутыми боками, метя сырой песок глубокими следами и горделиво отвернув голову от старика и Матрены, прошла мимо них, мокрая исподница так облила тело, что видны стали буроватые соски, вершащие литую грудь… Матрена не утерпела и с откровенной завистью подивилась на Тоськину матерую осанку.

— Выгуль-девка! Гли-ка, аж бока заворотились, поперек себя толще. И на каких харчах отъелась, на каких перинах вылежалась, ума не приложу. Дома шаром покати, голь голимая… И матерь-то вроде мелконька. А эта чисто ведьмедица. Такая не то что вашего Кольшу, листвень с пути своротит, уманит за собой.