причитал старик по-кликушьи, сложив истраченные, обвитые синими жилами, коряжистые руки на провисшем животе, —

* * *

Хозяин когтистым пальцем подманил к себе Гошку и, косясь на старого водовика, что-то прошептал Наглому в ухо, и тот вразвалочку, куражливой походочкой подвалил к деду.

— Сгинь с моих глаз, — отмахнулся от него дед.

— Что ты, старый пень, всё ноешь да ноешь, скрипишь, как мельничное колесо — слушать тошно, — огрызнулся в сердцах Гошка Наглый, которому не досталось ни девы водяной, ни ши-шиморы болотной, — пропил, пробазлал, прохлопал зенками, всех и растащили по кустам. — Что ты всё ворчишь да ворчишь, старьё поминаш?! Счас, дед, другое время, счастливое…свобод-ное. Народ кругом богатый, гребет деньгу лопатой.

— Богатый, он, что бык рогатый, — усмехнулся старик, — так и зыркает бесстыжими шарами, кого бы рогом запороть, кого бы облапошить.

— Не-е, дед, тебе не понять, ума не хватит. Такая жись пошла… Ешь, пей, веселись.

— Во-во, ели, пили, веселились, — посчитали, прослезились…

— Ишь торговля-то пошла какая, и товар заморский. Кругом свобода… Ранешний рыбак из мокра не вылазил, а все голым задом сверкал. Однех харюзей да ленков трескал, а теперь все есть, что душе угодно. А ты — харюзя-а…

— Дурак ты, Гошка.

— Жора, — поправил Гошка Наглый.

— Ежели Жора, то и вовсе остолоп… Ты, пустобай, и рыбы-то путней не видал в глаза. И сроду не увидишь. Расфуговали все хозяйство, караулить некого. Сами-то скоро передохните, как паршивые собаки. Сожрете друг друга. Жалко вас…

— Ладно, дед, пугать-то, пуганые, — анчутка беспятый засмеялся прямо в стариковское лицо, закатил пустые, белесые глаза, и старик брезгливо отвернулся — из Тошкиной пасти — налакался уже — на много верст несло химией. — И отравой нас поили, и лесом давили, и пароходами глушили, и чем нас только не гнобили, а всё без толку — жив-здоров Иван Петров.

— И лягух-то у вас скоро не останется…

— Ничо-о, дед, проживём. Может, нас американцы завоюют. От бы здорово — красиво бы пожили, — Гоха оглашенно загар-ланил. — Я буду плакать и смеяться, когда усядусь в «мерседес». Американ-бой, возьми меня с собой…

— Ох, конец, конец всему…

— Дед, а, дед… поговаривают: дескать, у тебя золотишко водится. На черный день припрятано. От мельника перепало… Сыпанул бы своему внуку… Вот-вот помрёшь, в могилу же с собой не заберешь.

— Пошел вон, ш-шанок мокрогубый, — старик замахнулся суковатой клюкой. — Я те сыпану — век не унесешь.

— Ладно, ладно, старый, не гони волну, — отмахнулся Гошка Наглый и, томно укрыв глаза линялыми ресницами, весело припомнил. — Я вот под городом, дед, промышлял. Такая распотеха, дед, умора чистая. Понаехали машины-лимузины. Мужики и девки там. И пошли гужеваться. Ночь-полночь, девки вздумали купаться. Прямо, дед, нагишом попёрли в речку. Девки ногастые… Одну уволочил…

— Тьфу! — сплюнул старик. — Видал я этих городских со-плюх, — худенны, как моя жись. Откуль им дородность брать?! С заморских консервов, ежли путней рыбы нету?!

— Есть… да не про всяку честь, — усмехнулся внук. — А что худенны, дак раз мода такая. Зато ноги из ушей…

— Как ишо рожают, ума не приложу. Вот раньше, помню, девки были — выгуль-девки, в воде не ущипнешь.