Она стряхнула его руку и вышла из комнаты до того, как первая слезинка скатилась по щеке.

Мери опустилась на каменную скамью в оранжерее. Она не видела распускающихся цветов, не чувствовала влажности воздуха. Перед собой она видела только Джека.

Он был невероятно красив, даже красивее, чем она помнила. Высокий, сильный, с длинными черными волосами. Его глаза были все того же потрясающе зеленого цвета, взгляд — умный, проницательный, вопрошающий.

Это был тот же Джек, который целовал ее разбитые коленки. Тот же Джек, деливший с ней свой скудный ужин в детской. Тот же Джек, который, бывало, пробирался на кухню и миссис Максвелл давала ему еду, приготовленную для Августа и его своры, а не для двух голодных, маленьких детей. Тот самый Джек, учивший ее соколиной охоте, рыбной ловле, стрельбе, скачкам на лошади без седла и преодолению препятствий. Тот самый Джек, который обещал всегда ее любить, и защищать, и не покидать никогда.

Джек, которого били, пока он не сломался и не согласился, стоя возле Мери, повторять за пьяным викарием слова клятвы, чтобы Август получил возможность присвоить оставшееся от ее наследства, притом законно. Джек, согласившийся покинуть Англию в обмен на безопасность Мери, на обещание Августа больше никогда не появляться в Колтрейн-Хаусе.

Он уехал.

Они даже не успели переброситься словом. Он даже не оглянулся. Не оставил ей записки, не прислал письма ни ей, ни Киппу за все пять лет.

Он просто исчез как сквозь землю провалился.

И оставил ее одну.

Клэнси рассказал ей, что ему удалось поговорить с Джеком, прежде чем Генри увез его в фургоне какого-то фермера на побережье. Клэнси обещал Джеку, что они с Клуни и Алоизиусом будут заботиться о Мери вместо него. Леди Уиллоуби и Кипп согласились вместе с Максвеллами быть своего рода опекунами Мери до возвращения Джека. Какое-то время Мери верила — ей просто необходимо было верить, — что Джек думает о ней, что он уехал совсем ненадолго и скоро вернется.

Но дни превратились в недели, недели — в месяцы, и Мери стала терять надежду. Когда месяцы превратились в годы, она наконец поняла, что Клэнси солгал из любви к ней, чтобы защитить Джека, как-то ее успокоить. Возможно, Джек хотел уехать. Его сжигала ненависть к Августу, его избили и унизили. И он уехал, но не для того, чтобы стать сильнее, а просто чтобы уехать.

И вот теперь он вернулся.

Что он делал, чем занимался, покинув Колтрейн-Хаус? Куда сбежал? Что ждало его там, где он оказался? Как ему удалось не только выжить, но и разбогатеть? Зачем он вернулся? Эти вопросы не давали Мери покоя.

Может быть, он все еще видит в ней ребенка — он всегда хотел, чтобы она оставалась ребенком, даже когда она подросла и ей было уже семнадцать? А может, за то короткое время, пока они обменивались взаимными обвинениями, он наконец понял, что она взрослая, самостоятельная женщина? Наставленное на него ружье было бравадой, глупой детской выходкой. Однако женщина, с которой он говорил в большой гостиной, бросившая ему вызов, давшая ему отпор, была совсем не ребенком. Неужели он этого не понял? Неужели никогда с этим не примирится?

А может, ему все равно?

— Добрый день, миссис Колтрейн. Пожалуйста, не пугайтесь. Я никоим образом не хотел вас пугать. Я Уолтер, друг Джека, приехал вместе с ним из Америки и совершенно безопасен, хотя мне часто говорят, что мой вид внушает страх. Представляете, каково мне это слышать? Разрешите сесть?

Мери пришлось высоко задрать голову, чтобы заглянуть в темные глаза представившегося ей человека. У него был довольно экзотический и действительно несколько пугающий вид, но выражение лица было добрым. К тому же он сказал, что он друг Джека.