Я подошла к окну. На самом-то деле, если честно, все эти дни я не подходила к телефону из-за тетки. Она сбежала из больницы в очень плохом состоянии, и каждый раз, когда звонил телефон, я боялась услышать о ней что-нибудь скверное.

Если окажется, что она жива, но нуждается в лечении, где я возьму на это денег? Вероятно, я смогла бы заставить раскошелиться Питера, но мне больше не хотелось к нему обращаться. Я посмотрела в окно на свою машину. Ты уж лучше держись, дружок, сказала я своему «шеви», нас ведь с тобой только двое, надеяться нам не на кого.

Наконец я позвонила Робину. Возможно, всякие любовные отношения между нами кончились, но лучше все-таки остаться друзьями. И может быть, удастся сохранить «Аякс» в числе своих клиентов.

Робин оказался на совещании; секретарша, доброжелательная, как всегда, обещала передать ему, что я звонила. Я еще покрутилась по комнате. Сейчас самое время позвонить Мюррею и сообщить то, что открылось мне на Дэн Райан — полное отсутствие негров, испанцев и мексиканцев в рабочей бригаде на участке «Алма Миджикана», хотя эта фирма получила свою долю проекта именно как льготу для национальных меньшинств. Но я вроде как дала обещание Макдональду подождать денек. Да и он, кажется, пообещал мне информацию об «Алма» и Роз. И что это я вдруг стала такой терпеливой? Это вовсе не в моих правилах.

— Стареешь, Вик, — сказала я своему отражению в стекле. — Раньше тебя было не так-то легко взять на испуг.

А чего это я так испугалась? Его телефонного звонка вчера вечером или нападения в «Берегах прерии»? Должно быть, дело в телефонном звонке — ведь у меня не было причин связывать с ним тот факт, что я чуть не погибла. И еще, конечно, та записка в огромном букете.

Позади меня Пеппи отчаянно скулила и пыталась достать что-то из-под кушетки. Я нетерпеливо задернула шторы и оглянулась на собаку, не нужно ли ее вывести. Она подошла ко мне и, виляя хвостом, потянула к кушетке.

— Что там у тебя, девочка? — спросила я. — Теннисный мячик?

Я легла на пол и попыталась заглянуть под кушетку, но ничего не увидела. Однако Пеппи не отставала: взвизгивала, скулила, пыталась залезть туда. Раз уж она так пристала, то теперь не отстанет. Преклоняясь перед ее настойчивостью, я пошла за фонариком.

Когда я наконец вспомнила, что оставила его вместе со всеми инструментами в стенном шкафу, и вернулась, Пеппи все еще пыталась пролезть под кушетку. Надеюсь, там не дохлая крыса или, еще хуже, живая. С некоторой неохотой я опять легла на пол и посветила фонариком. Нет, крысиных глаз как будто не видно. Потом я разглядела: что-то там поблескивало… как будто что-то металлическое. Но слишком далеко, почти у стены, рукой мне не достать.

— Ну вот, теперь надо кушетку отодвигать, — сказала я собаке. — Тебе что, обязательно это нужно?

Пока я отодвигала кушетку, она нетерпеливо пританцовывала вокруг, виляя хвостом. Потом радостно помчалась туда, к стене, схватила какую-то штуку и положила к моим ногам.

— Благодарю, — сказала я и потрепала ее за ушами. — Надеюсь, это стоило наших с тобой усилий.

Это была тяжелая золотая цепь-браслет, очень большой, очевидно мужской. Я поставила кушетку на место и села обследовать наш трофей. Золото и два аметиста. Я перевернула его — никакой надписи.

Я разглядывала его и так и этак — что-то знакомое, у кого-то я такой уже видела. Но вот у кого? Кто из мужчин навещал меня в последнее время? Попытаемся вспомнить. В субботу заходил Робин, но не подходил к кушетке. Терри Финчли и Роланд Монтгомери, обвиняя меня в поджоге, сидели на кушетке в субботу вечером, но что-то я не могу представить, как бы они умудрились уронить браслет к самой стене, под кушетку.