Спустя минуту появился военный грузовик и остановился у обочины. Солдат спрыгнул на землю, махнул рукой в сторону ближней фермы. К нему присоединился еще один. Часовой встревожился, не зная, что делать — продолжать наблюдение или пойти доложить о том, что происходит. Решил остаться — он был совсем юн, лет семнадцати, только что стал членом «Шатилы», это было его первое поручение. Парнишка и гордился этим, и умирал от страха. Нет, не смерть страшна — он же сам вызвался участвовать в акции и не рассчитывал выжить. Но столько рассказывали о том, как израильтяне поступают с пленниками, — пытки хуже, чем смерть…
Собака залаяла где-то — может, та самая, которую слышал Эссат. Чего она лает — испугалась кого-то или, наоборот, обрадовалась, или по другой какой-то причине, ведомой ей одной?
Часовой весь вытянулся, пытаясь получше рассмотреть, что происходит на шоссе. Грузовик тронулся с места. Вдали, возле Хейогева вроде что-то движется — впрочем, может, показалось… Зато внезапно он отчетливо расслышал непонятные звуки за спиной, на той стороне холма, которую отсюда не видно. Остальные из их группы ушли — если сумеют, найдут спасение в Ливане. Только Расмия и он обрекли себя на смерть во имя ислама. Да еще какой-то психоватый еврей. В нелепом одеянии, безоружный — его, похоже, вообще ничего не интересует. Что такими дурнями движет, понять нельзя. Евреи, которые пошли с арабами против своих же… А, зачем над этим голову ломать…
Его колотил настоящий озноб, живот вдруг схватило. Невыносимо — что это за звуки у него за спиной?
Он снова сунулся в каморку:
— Что-то подозрительное на холме. Побегу проверю.
— Только недалеко и ненадолго. — Расмия крутила ручки коротковолновогоо приемника военного образца и не обернулась. Часовой бросился вниз с холма по палящему солнцу и тут же исчез из виду.
Эссат первым заметил на холме домишко, плотно окруженный деревьями.
— Я пошел вон в тот дом, — показал он солдату, который был с ним, второго он послал вперед осмотреть полуразрушенный амбар сбоку от шоссе. — А ты дождись приятеля и поднимайтесь оба туда. Только сначала пусть он обшарит как следует амбар.
Солдат пошел вперед по шоссе, а Эссат принялся карабкаться на холм, держась меж кустов, чтобы те, кто в доме, если, конечно, там кто-то есть, не заметили его из окна. Метрах в двадцати он услышал, что где-то рядом настраивают радио, и упал на землю, за низкую стену. Пополз вдоль нее — звуки стали слышнее.
Стена кончилась, за углом была дверь — до нее метров пять. Один прыжок — и он в доме. Если, конечно, не заперто. Или лучше подождать солдат? Нет, времени нельзя терять. Он достал револьвер, снял предохранитель, ринулся к двери. И, распахнув ее, увидел ту, которую искал: Расмия сидела у стены напротив, на полу перед ней радиоприемник. Рядом раскачивался, уперев локти в колени, молодой еврей.
Взгляд Расмии был полон изумления — на миг Эссату показалось, что он прочел в ее глазах бешеный гнев, но девушка, вскочив на ноги, бросилась к нему и спрятала лицо на его груди. Вся дрожа, она прижалась к нему и, когда, наконец, заговорила, в ее голосе послышались слезы:
— Прости, не могу удержаться. Прости — ты же знаешь, обычно я владею собой.
Свободной рукой Эссат погладил ее волосы.
— Я бы на твоем месте еще не так плакал, — сказал он успокаивающе. — А мы уже думали, тебя схватили. Ждем вестей, а их все нет и нет.
Расмия, будто смутившись, отстранилась от него, опустила глаза.
— Не могла выйти на связь. Ребята из «Шатилы» начали подозревать — я боялась…
Она оглянулась на своего спутника, который тоже поднялся и стоял рядом с выражением безграничного недоумения. |