Опять же к чести госпожи Сигурдсен, дама отключила окаянное устройство, принимая меня. Рольф отлучился кое-что подготовить и обустроить.

- Будьте снисходительны, сударыня, - возразил я. - Во время войны любое сердце каменным станет! Я тоже дрался...

- Верно, только вряд ли вы, min herre, заложников на погибель обрекали. Вряд ли вы посылали отважных партизан помирать, чтоб... как это по-английски? - отволакивающий маневр устроить.

Я благоразумно промолчал, не уведомил, что разок-другой проделал именно это. Правда, поневоле.

- Вряд ли вы топили корабли, а потом поджидали на берегу, чтобы глотки перерезать выплывшим из ледяной воды!

Чего не было, того не было.

- Немцы - даже нацисты, min herre, - тоже человеческие существа!

Насчет немцев согласен всецело; а насчет существ, добровольно вступавших в нацистскую партию - по убеждению либо шкурному расчету - позволю себе усомниться. Но снова промолчал, и правильно сделал.

- Их нельзя убивать беспомощными, а потом выкладывать у кромки прибоя ровными рядами, словно выловленную рыбу! Пять сотен солдат вермахта утопили, зарезали и расстреляли в ту ночь. И восемь наших погибли; среди них - мой старший сын. Ими пожертвовали, чтобы устроить кровавую... ванну, так?

- Нет, в этом случае принято говорить "кровавую баню", госпожа Сигурдсен.

- Зигмунд!.. А теперь он объявляется опять. И опять люди бегут за ним, как бараны под нож мясника.

Возвратился Рольф, и старуха временно умолкла, ибо норвежец вмешался:

- Бабушка! Остановись! Кем бы ты ни считала Зигмунда, он добрый друг этого джентльмена.

- Тогда пускай джентльмен узнает, какие добрые у него друзья. Не то Зигмунд ненароком и господина Хелма под пулю пошлет, чтобы самому убивать, убивать, убивать! Без помех!..

- Бабушка, пожалуйста!..

Я слушал уйму любопытного насчет Хэнка Приста, который всегда казался весьма заурядным боевым офицером. Конечно, если кровопролитие и убийство начисто противны вашей натуре, нечего и начинать армейскую карьеру; но я не подозревал, что Шкипер, будучи моложе, являл собою столь колоритную - даже по меркам воинским - особь.

"Действовал с величайшей изобретательностью, - сказал по телефону Мак, - отменной дерзостью, полнейшей беспощадностью. Что ж, учитывая собственный род занятий, придираться к Хэнку было бы просто грешно.

Выйдя из дома, я забрался в такси и устроился рядом с Рольфом.

- Как вызвал, и что сказали?

- Вызвал так себе, - промолвил шофер. - Услышал еще хуже: разряды сильные в атмосфере. Но уяснил все. Птичка, сообразно вашему требованию, появится ровно в семь тридцать... Формальности уладятся без промедления, официальных препятствий чинить вам не будут.

И простите бабушку. Дядя мой - тот, погибший - был, кажется, ее любимым сыном.

- Не беда, - отозвался я. - Довезите-ка до шоссе, ведущего к аэропорту, и высадите на порядочном расстоянии, чтобы подобраться незаметно... По дороге изложите историю подробней, это любопытно.

- Хорошо, - согласился Рольф, поворачивая за угол. - Но только, сами понимаете, из вторых рук... Заваруха началась после партизанского налета на Блумдаль, заштатную прибрежную деревушку. Немцы потеряли пять солдат, и полковник пришел в неистовство. Захватил мирных заложников, пятьдесят человек - десятерых за одного...

- Соотношение изменялось от страны к стране, - вставил я. - Во Франции брали двадцать, поскольку норвежцы все же нордическая раса, а французы - латинская шантрапа... В Польше и до тридцати доходило. Это при гитлеровцах. А сталинские ребятушки расстреливали заложников безо всякого счета, сколько нахватать удастся. От десяти до сотни за голову...

- Да... Велел виновникам сдаваться - иначе всех бедолаг поставят к стенке. Виновник и ухом не повел. Норвежцев казнили. А Зигмунд исчез, и несколько месяцев ни слуху, ни духу о нем не было.