Надеясь, что это сын, он бросился вверх по лестнице с риском сломать себе шею — действительно, звонил Люсьен, и голос прозвучал удивительно близко. Мартену было отрадно его услышать. Тем более что у Люсьена оказалась добрая новость: его взяли кладовщиком в большой парижский гараж. Фирма называлась кудряво: «Предприятия Фрагсон».

— Работать буду на бульваре Мюрата, в двух шагах от нашего дома, — уточнил он. — Приступаю на той неделе!

Люсьен аж пузырился от счастья. Отец поздравил его, про себя подумав, что удача, как видно, улыбается тем, кто менее всего ее достоин. А Люсьен с воодушевлением продолжал:

— Знаешь, мы теперь очень прилично устроились. Квартирка что надо! На четвертом этаже. Есть даже терраска. Мирей уже принимала там солнечные ванны. Это около Парижа, но совсем не Париж. А ты как? Что поделываешь?

— Ничего, — уныло признался он.

— Все обрыдло?

— Пожалуй, да.

— Ты должен нас навестить. Встряхнешься, совсем по-другому себя почувствуешь.

Предложение застало Мартена врасплох, он даже не сразу сообразил, что ответить. С одной стороны, он был тронут приглашением Люсьена, но с другой — ему претило сближение с этим псевдосемейством, видимо пребывающим на вершине счастья, невзирая на все, в чем эта парочка должна была бы себя упрекать.

— Это… Это невозможно, — промямлил он.

— Почему?

— Уехать отсюда? Закрыть дом?

— Всего на несколько дней.

— А где я там буду жить?

— У нас, конечно! Здесь есть лишняя комната рядом с нашей. Сейчас, правда, это чулан. Но мы его приспособим. Ты прекрасно устроишься. И Мирей будет в восторге!

Услышав имя Мирей, Мартен недоверчиво вскинулся. При мысли, что придется накоротке общаться с той, что сделала несчастным Альбера Дютийоля, его пронзило раздражение и опалил стыд. Он хотел отказаться, но внял доводам рассудка. Не станет же он демонстрировать такую же дремучесть, как менарские кумушки! Принимая в расчет нынешнюю свободу нравов, следует смотреть на вещи шире. Долговременный брак, крепкая семья, супружеская верность, возрастная и социальная однородность — все это отжило свое. Из-за страха прослыть ретроградом приходится волей-неволей мириться со всеми странностями современных амуров.

— За приглашение спасибо, это очень мило с твоей стороны, — произнес он после секундного раздумья. — Однако, видишь ли, с годами все труднее трогаться с места…

— Но до Парижа час с четвертью на машине. Твоя малолитражка еще вполне ничего.

— Да, на небольшие расстояния…

— Вечно ты все усложняешь! Приезжай, мы тебя ждем.

— Я прикину, может, смогу. В любом случае позвоню. Ну конечно, я еще позвоню тебе…

Повесив трубку, он удивился тому невероятному ликованию, что вдруг захлестнуло его. Можно подумать, он получил подарок на день рождения. Бог ты мой, как сумрачно на кухне! А снаружи пламенело солнце, шла какая-то жизнь! Маятник старых настенных часов двигался так мерно, что от него кружилась голова. Назойливый запах мастики и лука-порея пропитал стены кухни. Мадам Франки, прежде чем уйти, накрыла на стол к ужину. Одна тарелка, один стакан — все для него одного. Как для арестованного в одиночке. Ему уже не сиделось на месте. Он решительно вышел из дома и направился в бистро Каниво.

В темном прокуренном зале набралась уйма народу. Жаклин Каниво обслуживала посетителей, как всегда любезно наполняя стаканчики, вставляя свое словцо в общий разговор, заливаясь смехом, в то время как ее от века молчаливый супруг, мучимый бледной немочью, мыкался между столами.