И сразу сон свой вспомнил, про недавний бой с половцами. Тут его снова позвали со двора. Иван заторопился одеваться. Едва порог переступил, ударили на колокольне Успенского собора к заутрене, слева у Бориса и Глеба подхватили, подале, у городских ворот, отозвался Спас, и пошли петь-говорить колокола над столицей княжества Рязанского.

На дворе сотника Ивана в нарядной одежде стояла молодая хозяйка.

— Пошто зовешь, Анфисушка? — спросил Иван. — Али скучно спалось?

— Хорош, видно, был муженек во вчерашнем дне, что про жену забыл и в овин умостился. Плесни на себя водой да ступай к воеводе. Кликал тебя спозарани. Верно, по делу зовет.

У кузницы Евпатий Коловрат следил, как закаливали мастера мечи. Он издали заметил сотника, пошел ему навстречу.

— Табуны уж на лугу, Иван… Иль забыл уговор: поранее выйти да коней дружине добрых сыскать?

По каждой весне пригоняли под Рязань лошадей на большое торжище, что устраивали на второй день после летнего Николы дня. С задонских степей, с Дикого Поля, из-за Елецкого края, со стороны Мокши и Цны двигались кони на Красный луг, окаймленный с двух сторон реками Окой и Проней. Сюда, к Рязани, собирали поджарых степняков, горбоносых, с тонкими ногами, умеющих по-над полем словно летать. Шли на Красный луг боевые бахматы с богатырской грудью, заволжские лошадки, ростом невеликие, а выносливости непревзойденной, тяжелые битюги с черниговских уделов, привычные до трудной крестьянской работы.

Каких только лошадей не видели на Красном лугу! И своих, рязанских и суздальских заводов, и далеких, западных кровей потомков. Для особых княжеских выездов предназначенных приводили из-за южных морей добытых, невиданных в русской земле красавцев с чисто-белой шерстью по черной коже.

Большим докой по лошадиной части был сотник Иван, первый помощник Евпатия Коловрата в этом непростом деле. Не раз сватали его в конюшие, да не пошел Иван в службу на княжий двор… Любил он простор и волю, пропадал в далеких боевых походах. Воином был отменным, и, памятуя, что в дружине Евпатия, которая ладилась для ратных испытаний, народ должен быть переборный, князь Юрий отказался от мысли заполучить Ивана в главные конюшие.

— Мои сборы недолги, — сказал Иван воеводе. — Глаза на месте, руки, слава господу, по-прежнему к плечам пришиты. Будем смотреть, коня заставим свой норов показать, так и отберем лошадок на дружину. Можно и направляться, готов я.

Весь день пробыли они на Красном лугу. И одного коня не сразу выберешь, а когда их потребны десятки — заделье совсем хлопотное, да и трудное. Однако всякая работа к концу приходит. Порешили и эту. Коловрат зазывал Ивана и его помощников к обеду, который по времени и за ужин бы сошел. Тут Иван вывел последнего коня, доброго каракового жеребца вороной масти, с подпалинами. Жеребец косил глазом, нервно подрагивал резко очерченными ноздрями. Иван подвел коня к воеводе:

— Возьми на племя, Евпатий. Крутую силу вижу у жеребца.

— Дик он, пожалуй, необъезженный еще.

— А это мигом, — сказал Иван. — Держите его, молодцы, изготовьте для пробы!

Никогда не носил на спине человека жеребец. А как почуял, что оседлали его, взвился свечкой в синее небо. Только земля его назад притянула, и удила едва не разорвали губ. Снова поднялся конь, и опять подчинил его человек. Опасался Иван, что после неудачной попытки сбросить седока, жеребец опрокинется на спину. И горе тому, кто зазевается, не догадается сам упасть на землю, придавит его степняк.