Панкрату приходилось сталкиваться с такими людьми, и где-то он, в принципе, мог бы понять Хирурга, если бы у того были хоть какие-то мотивы для собирания подобных трофеев. Но, насколько мог понять Панкрат из рассказов других “охотников”, страсть к коллекционированию ушей возникла у Хирурга без какой бы то ни было особенной причины. У него не погибали на этой войне ни друзья, ни близкие, так что назвать это хотя и извращенной, но все-таки местью нельзя было. Просто ему это нравилось. В характере Хирурга определенно были какие-то психопатические наклонности, которые он до поры, до времени контролировал. Но в бою позволял им проявиться в полной мере.

Среди “охотников” до сих пор еще была на слуху история, происшедшая во время последней диверсионной операции в тылу бандформирований Рашида, когда Хирург разрядил магазин своего “ингрэма” в бросившуюся на него с ножом молодую беременную чеченку. Хладнокровно расстреляв женщину, он так же неторопливо срезал ее уши и сложил их в банку со спиртом, к прочим своим трофеям.

Естественно, что особой приязни к нему никто не испытывал. Но в группе не принято было давать волю чувствам, и к Хирургу старались относиться по большей мере нейтрально — даже Абатадзе, который сам любил “перегнуть палку”.

В одной компании с Окороком и Хирургом держались похожие, словно близнецы, Игорь Ячнев и Денис Малахов. Пика почему-то обзывал их “педерастами”, но Панкрат не находил никаких видимых подтверждений его словам.

У Ячнева было прозвище Дикий, которое он получил вполне заслуженно. “Увидишь его в бою — поймешь, — как-то сказал Дед. — У викингов таких называли берсерками. Как боец он крут”.

Дениса Малахова прозвали Пулей. Мастер стрельбы по-македонски и “качанию маятника”, он несколько отличался от прочих в окружении Окорока. У него был открытый честный взгляд, и казалось странным то, что он затесался в “свиту” подрывника. “Первое впечатление обманчиво, — сказал Пика, когда Панкрат поделился с ним своими соображениями насчет Малахова. — У парня крыша съехала на бабах. В детстве, видно, дрочил слишком много. Он всех чеченок в пределах досягаемости трахает, не побрезгует и малолетками. В этом они с Окороком одинаковы”.

Суворин понимающе покачал головой в ответ, подумав, что, благодаря Окороку, с этой четверкой у него еще будут проблемы.

Настроения эта мысль не поднимала.

К тому времени Панкрат уже успел освоиться и привыкнуть к своему новому оружию. Он пристрелял и “ингрэм”, и “беретту” и теперь ощущал это оружие как продолжение собственного тела, например, как часть руки, способную доставать гораздо дальше.

Ему не терпелось в бой. Всем остальным — тоже, и сообщение Алексеева о скором выступлении они восприняли с энтузиазмом…

Наконец они вышли в точку выброса.

Внизу, под брюхом машины, простирались поросшие редким, облетевшим лесом сопки. Впрочем, разглядеть их из вертолета не представлялось возможным — все застилала пелена дождя. Дико завывал обезумевший ветер, и машину время от времени встряхивало и болтало.

Пилот повернулся лицом к “охотникам” и прокричал, с трудом перекрывая рев бури, в который тонкой металлической нитью вплетался стрекот вертолетных винтов:

— Все, прибыли!

Дед молча кивнул ему и, поднявшись, подошел к люку. Открыл — и внутрь ворвался холодный промозглый ветер, швырнувший в отсек щедрую горсть водяной пыли.

Панкрат сощурился, чтобы капли не попали в глаза.

— К такой-то матери! — выругался сквозь зубы Окорок, вытирая лицо растопыренной пятерней. Дед махнул рукой.

— Пошли, ребята…

Первым прыгнул Абатадзе.