Их голоса звучали все громче. Пенни цитировала выдержки из книг и называла авторов, а его мать пренебрежительно все это отвергала, полагая, что несколько предметов, пройденных в вечерней школе, дают ей право на непоколебимые убеждения. Гордон кончил есть, допил вино, посмотрел на потолок, а затем вмешался в разговор.

— Мама, для тебя, должно быть, уже поздно, если учесть разницу во времени и вообще.

Миссис Бернстайн запнулась на середине фразы и посмотрела на него непонимающим взглядом, как будто вышла из транса.

— Мы просто дискутировали, милый. Не горячись.

Она улыбнулась Пенни, а та, постаравшись изобразить в ответ нечто похожее, встала и принялась с грохотом убирать посуду. В комнате повисло гнетущее молчание.

— Собирайся, мама. Пора идти.

— А посуда?

— Пенни все сделает.

— А… Ну тогда…

Мать поднялась, стряхнула со своего блестящего платья невидимые крошки и взяла сумку. Спускаясь по ступенькам крыльца торопливыми шагами, она выглядела так, будто покидала поле битвы после поражения. К мотелю они прошли знакомым Гордону коротким путем; в тишине вечера эхом отдавались шаги. Всего лишь в квартале отсюда шумело море. Туман наползал щупальцами и сворачивался под фонарями уличного освещения.

— Все-таки она другая, не так ли? — сказала миссис Бернстайн.

— В смысле?

— Как бы тебе это объяснить?

— Да нет, ничего подобного.

— Вы… — Она, не доверяя словам, прижала друг к другу указательный и средний пальцы так, что они почти скрестились. — Вы уже это?

— Какая разница?

— Там, где я живу, есть разница.

— Знаешь, я уже вырос.

— Мог бы мне об этом сказать. Предупредить.

— Я хотел, чтобы вы встретились.

— Да… Ты теперь ученый. — Она вздохнула. Ее сумка, раскачиваясь в такт шагам, описывала большую дугу. Косые лучи от фонарей удлиняли ее тень.

Гордон решил, что мать смирилась с присутствием Пенни в его жизни, но он ошибся.

— А ты не мог познакомиться с какими-нибудь еврейскими девушками в Калифорнии?

— Мама, давай не будем.

— Я не уговариваю тебя пойти на танцы или еще куда-нибудь. — Она остановилась. — Речь идет о твоей жизни.

— Это у меня в первый раз. — Гордон пожал плечами. — Я научусь.

— Чему ты научишься? Быть кем-нибудь другим?

— Мама, ты очень враждебно относишься к моим подружкам. Это видно невооруженным глазом.

— Дядя Герб сказал бы…

— Черт с ним, с моим дядей Гербом и его философией торгаша.

— Что ты себе позволяешь? Если бы он узнал, как ты выражаешься…

— Скажи ему, что у меня счет в банке. Это он поймет быстрее.

— А вот твоя сестра… По крайней мере она хотя бы рядом с домом.

— Только географически.

— Этого ты не знаешь.

— Она ляпает маслом по холсту, чтобы успокоить психику. Именно так. Сестричка психует.

— Не смей.

— Это правда.

— Ты с ней живешь, да?

— Конечно, мне необходима практика.

— С тех пор, как умер твой отец…

— Замолчи.