— Что вы, синьора! Работе — никогда!

Ладно, это ее личное дело, когда перед отходом ко сну Амбра на коленях у постели молится, покуда не переберет все четки до последнего шарика. Ее личное дело, когда каждое утро она проводит как минимум полчаса в молитве. Ее личное дело, когда она ополаскивает святой водой из бутылочек части тела, коими грешила. Вне всякого сомнения, если кто-нибудь неосведомленный случайно зашел бы ночью в комнату Амбры, его вполне мог бы хватить удар, настолько все эти мрачные лики с горящими лампадками создавали ощущение кладбища.

На рассвете четвертого дня после прибытия Амбры в порт зашла и пришвартовалась U-Boot, немецкая подводная лодка, матросы которой в течение восьми месяцев не видели ничего, кроме морской воды. Вечером, получив увольнение, весь экипаж помчался в «Пансион». Господа же офицеры на берег сходить не желали, героически оставаясь на борту и демонстрируя озабоченность только одним: победой фюрера и Третьего рейха. Однако мысль о том, что всего в каких-то сотнях метров от них находятся доступные всем женщины, не давала покоя, и к вечеру обер-лейтенант Эрнст Грисар не выдержал. Он обратился к командиру с просьбой о трехчасовом увольнении. Командир презрительно посмотрел на него, но дал добро:

— Только не выходите на берег в мундире, не позорьтесь.

Обер-лейтенант надел штатские брюки, свитер на пуговицах, сверху напялил пиджак. Для пущей секретности воротник пиджака он поднял, а на голову нахлобучил нечто вроде шляпы с отвисшими полями. В этом одеянии он был похож на полярника. Оказавшись на суше, бравый подводник тут же наткнулся на одного из членов экипажа, и тот выдал всю необходимую информацию. Идти было недалеко, буквально три шага. Обер-лейтенант, который уже находился на пределе возможностей, двинулся туда бегом, ворвался в «Пансион», набросился на первую попавшуюся женщину (а это была, естественно, Амбра) и заревел:

— Комм шон!

Амбра и зайти-то в комнату еще не успела, как офицер уже скинул ботинки, штаны и трусы. Девушка робко освободилась от халата.

— Шнель! Шнель! — командовал обер-лейтенант, показывая ей, что надо снять лифчик и трусики.

Амбра исполнила приказание, а немец тем временем освободился от пиджака и свитера.

— Кондом? — Амбра знала несколько немецких слов, которые были порой так необходимы в ее ремесле.

— Йа.

Пока немец снимал свою шляпу, завязанную тесемками на подбородке, Амбра подошла к комоду, достала упаковку и повернулась к мужчине… Эрнсту Грисару едва минуло тридцать, он был высок ростом, в области ребер у него был ужасный шрам, след от ранения. Кроме того, офицер носил длинные, до плеч, рыжеватые волосы и для полного комплекта такого же цвета бородку, которая аккуратно обрамляла его лицо. Амбра повернулась к нему как раз в тот момент, когда немец, разминая руки, вытянул их в стороны. Амбра побледнела, как покойница, ей показалось, что распятый Христос над ее комодом вдруг ожил и явился к ней во плоти. Да, никаких сомнений: это был Он! Она заорала так, что напугала всех в салоне, потом упала на колени и принялась целовать немцу ноги.

Ошарашенный обер-лейтенант схватил ее за волосы и попытался поднять с колен, обслюнявленные ноги доставляли ему мало удовольствия. Но Амбра упиралась, и лейтенант что-то яростно завопил по-немецки. Снизу прибежали мадам Флора, три постоянных клиента и еще две девушки. Распахнув дверь, они увидели Амбру, лежавшую на полу в полном экстазе. Тело ее было изогнуто, губы раздвинулись, обнажив зубы, глаза вывалились из орбит. Обер-лейтенант, матерясь по-немецки, подобрал одежду и ботинки, схватил в охапку одну из прибежавших девушек и поволок ее в ближайшую свободную комнату. Вышел он оттуда только через два часа.

Вечером за столом девушки и мадам Флора обсуждали происшествие.

Амбра, запершись в своей комнате, беспрестанно молилась.