Но не численность группы утихомирила мой язык и заставила меня внезапно остановиться, а один из их числа. Как обычно, выглядели они потрёпанно: от одежды остались только рваные, потёртые обноски, а у большинства не было даже обуви. Три женщины и десять мужчин, один из которых привлёк моё внимание со всей силой захлопнувшегося медвежьего капкана. Выше остальных, но такой же тощий, как и всегда. Щёки и глаза ввалились от лишений. Но опасность хищника в нём всё равно по-прежнему можно было разглядеть, если, конечно, уметь.

Брюер озадаченно хмыкнул, когда я шагнул в тенистый переулок между пекарней и свечной лавкой. Я почти не сомневался, что высокий новоприбывший меня не видел, но не смел даже высунуться и взглянуть на него. Его вид распалил во мне скверный огонь, который мигом выжег все прочие заботы.

— Что такое? — спросил Брюер, когда я прижался к стене пекарни.

— Новоприбывшие у ворот, — сказал я. — Посмотри и скажи мне, сколько из них пропустили.

Брюер подозрительно нахмурил тяжёлый лоб, но согласился потратить минутку и посмотреть, как проходит ритуал поиска убежища.

— Двоих довольно быстро отослали, — доложил он. — На вид оборванцы, как ты понимаешь, да ещё и тупые. Наверняка не смогли вспомнить ни одной строчки из писания на двоих. — Он ещё понаблюдал. — Остальные направляются к святилищу мученика Атиля. Слышал, тамошний восходящий на прошлой неделе жаловался на нехватку работников на турнепсовом поле.

— Самый высокий, — сказал я. — Тощий гад, который выглядит так, словно знает, что делает.

— Его пропустили. — Брюер прищурился и посмотрел на меня. — Твой дружок?

Я не ответил. Голова, которую я осторожно высунул, чтобы взглянуть, наполнилась всевозможными расчётами. Группа уже почти скрылась из вида, так что я вышел из тени, собираясь идти за ними следом, но тут Брюер загородил мне путь.

— Нам стоит о нём волноваться? — спросил он таким тоном, который требовал ответа.

— Он состоял в банде Декина, — сказал я. — Видел такое, что священникам лучше не знать.

Брюер нахмурился сильнее.

— На твоём лице я вижу не тревогу. — Он внимательно наклонил голову, придвигаясь ближе. — Такое выражение у тебя появлялось, когда нужно было выполнить тяжёлую работу.

На Рудниках мы использовали эвфемизм «тяжёлая работа» для тех случаев, когда беспокойные каторжники загадочным образом оказывались в куче трупов у ворот. Мы так говорили, щадя чувства Сильды, хотя я не сомневался, что смысл она отлично понимала.

— За ересь отсюда выгоняют, — сказал Брюер. — А за убийство вешают.

— Мы с Торией сегодня придумали схему, как отсюда выбраться, — сказал я, решив, что небольшая увёртка не помешает. — С полными карманами, чтобы хватило доехать в любой конец этих земель. В такие места, где слово мученицы Сильды найдёт более восприимчивые уши. Но ничего не выйдет, если мне придётся постоянно ждать удара в спину.

Он немного расслабился, успокоенный перспективой благодатной почвы для учений Сильды.

— Если надо, я сделаю, — сказал он. Как бы его душа не трансформировалась от долгого общения с новоявленной мученицей, в сердце Брюер всегда оставался разбойником. И к тому же, в свитках имелось много аллюзий на праведность убийства, совершённого во благо, а какая цель может быть лучше этой?

— Не обижайся, — сказал я, обходя его, — но когда дело доходит до тяжёлой работы, твои руки не самые тихие.