Игнорируя заикающиеся яростные протесты, сержант Суэйн обернулся и махнул своему товарищу в серой накидке — крепкому человеку с тяжёлым подбородком, почти такому же высокому, как Брюер.

— Клинок-просящая Офила, проводите этих троих в лагерь. Они присоединятся к вашему отряду. И хорошенько их охраняйте. — Когда нас повели прочь, он встал у меня на пути, сурово глядя мне в глаза. — Ты только что принёс присягу, яйцерез, — тихо сказал он. — Только нарушь её, и то, что ты сделал со своим давним другом покажется лёгкой щекоткой по сравнению с тем, что я сделаю с тобой. Ты принадлежишь роте Ковенанта, пока она, — он дёрнул головой в сторону Эвадины Курлайн, которая улыбалась, опуская руки к поднятым пальцам боготворящих добровольцев, — не решит, что ты свободен от своих обязательств. Или, — он улыбнулся мне такой же пустой улыбкой, как до этого я ему, — пока кто-то из отбросов Самозванца не выпустит тебе кишки, что, готов поспорить, пока намного более вероятный исход. Просто постарайся искупить своё бесполезное существование, забрав его с собой, ладно?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Ты — встань за ним. — Мясистые руки клинка-просящей Офилы толкнули меня в стойку, и я оказался гораздо ближе, чем хотел, к воняющей по́том туше Брюера. — А ты, — сказала она, направляя Торию за моей спиной, — встань за этим.

Я почувствовал, как Тория ощетинилась от прикосновения крупной женщины и убрал ладонь с рукояти секача, чтобы успокоить её, похлопав по плечу. Три дня солдатской дисциплины начинали уже раздражать её бунтарский от природы дух, а мы не могли себе позволить никаких неприятностей, по крайней мере пока рота Ковенанта стояла лагерем под стенами Каллинтора.

В общей сложности более трёх сотен искателей шагнули вперёд в ответ на призыв к оружию, провозглашённый леди Эвадиной, которую теперь называли либо Помазанной Леди, либо Святым Капитаном. От этого священный город лишился значительной части своих рабочих, и четырём восходящим пришлось попросить роту остаться хотя бы на неделю, чтобы убрать последнее зерно, а иначе с наступлением осени им пришлось бы голодать. Как следствие, рота проводила полдня на полевых работах, а вторую — на муштре. Это требовало часами терпеть сердитый нрав бывалых солдат — те пытались научить основам своего мастерства новичков, большинство из которых всю свою прошлую жизнь сознательно избегало войны и её многочисленных лишений.

— Голову ниже, — скомандовала Офила, пригибая голову Тории, пока та не коснулась моей спины. — Если не хочешь получить стрелу в глаз. Самозванец нанял целую роту еретиков-лучников, и будь уверена, своё дело они знают.

— А как же мои глаза, просящий? — вопросил я, кивнув на Брюера. — Он, конечно, ломовая лошадь, но не настолько большой, чтобы закрыть меня.

— Так научись пригибаться, — пробормотала Офила. Я отметил, что самые её полезные и подробные советы были адресованы Тории, а остальным приходилось довольствоваться лишь простейшими инструкциями.

Я поморщился оттого, что Брюер ткнул меня в подбородок тупым концом семифутовой пики.

— Ломовая лошадь, — прорычал он.

— Хватит ныть! — рявкнула Офила. — Смотреть вперёд!

Она ещё несколько раз нас подтолкнула, наконец, удовлетворённо хмыкнула, шагнула назад и обратилась к дюжине добровольцев, хаотично стоявших рядом:

— Эй, вы, становись рядом с этими тремя, в том же духе. Впереди пики, дальше секачи, последние кинжалы. Живо, живо! Не думайте, будто отбросы Самозванца дадут вам время прохлаждаться.

Раздражающе много времени ушло на то, чтобы тычками и криками выстроить нас в некое подобие порядка.