— Утихомирьте эту свинью! — бросил констебль, величаво указав на рыцаря, который стоял позади Декина. Однако рыцарь, вместо ожидаемого удара по голове пленника, лишь чуть наклонил голову и, молча, пристально посмотрел на констебля из-за забрала. Я увидел, как его узкое лицо констебля побледнело, хотя на нём и отразилась ярость. Это, как я знал, был признак человека, который борется со своей гордостью. Как главному представителю Короны из присутствующих здесь, власть над этим разбирательством принадлежала ему, но его только что открыто проигнорировали. Его статус требовал, чтобы он высказал замечание, но перспектива делать замечания этому рыцарю явно совсем его не привлекала. К счастью, решать ему не пришлось, поскольку смех Декина сменился речью.

— Если нужно, убей меня за правду, — сказал он констеблю. Слова с его распухших и потрескавшихся губ слетали хрипом, который всё же доносился до моих ушей. — Я не отрицаю, что заслуживаю это. Но не убивай меня за ложь, бесполезный кусок говна.

Констебль довольно долго переводил взгляд с Декина на упрямого рыцаря и обратно. Наконец усиливающийся гул кашля и раздражённого бормотания из толпы напомнил ему, что надо ещё завершить казнь.

Глубоко вздохнув, констебль повернулся обратно к толпе, и кисточки на шлеме снова взметнулись.

— Да будет известно, что наш сюзерен, великий король Томас, первый своего имени, превыше всех заслуживающий благодати Серафилей — человек милосердный и сострадательный, даже в отношении самых подлых. Ни один подданный, будь он благородной или низкой крови, не будет предан смерти без возможности очистить душу. — Он замолчал и взмахнул рукой в сторону задней части помоста. — Пусть выйдет причастник Анкред, назначенный капеллан замка Дабос, чтобы мы услышали завещание предателя.

Причастник Анкред — высокий мужчина в летах с длинной седой бородой — нерешительно доковылял к Декину. Он так сильно горбился, что казалось, стои́т он лишь благодаря посоху, в который вцепился покрытыми пятнами руками. В обвисших морщинах его лица я не увидел особого рвения к задаче, и даже наоборот заметил проблеск страха в слезящихся глазах. Остановившись возле Декина, он заговорил таким тоненьким писклявым голосом, что большинство присутствующих эти трели расслышать не могли.

— Расскажи о своих прегрешениях и не говори лжи, — нараспев произнёс старый священник. — Ибо Серафилям ведомо всё, что есть в твоей душе. Почти пример мучеников правдой и прими их очистительную благодать.

Несмотря на увечья, нанесённые лицу Декина, я всё ещё мог различить выражение горького презрения по отношению к причастнику.

— Моему отцу привели восходящего, — устало покачал Декин головой. — А мне достался старый вонючий козёл.

Волна смеха, прокатившаяся по толпе, не была особенно громкой, но её хватило, чтобы вызвать суровый взгляд констебля. Он открыл рот, чтобы высказать негодование, но Декин его перебил:

— Я скажу завещание, — проговорил он напряжённым, но всё же достаточно громким голосом, который услышали все присутствующие. — Но не этому дурачку с его мучениками. Мои слова для них. — Декин дёрнул головой в сторону толпы.

— У тебя нет здесь никаких прав, предатель! — прорычал констебль, двинувшись в сторону Декина. — Ты не имеешь права говорить! Никаких прав, кроме как умереть за свои преступления…

Его голос стих, когда у него на пути встал рыцарь. И если раньше гордость констебля приглушала страх, то теперь он перерос в полный ужас — глаза чиновника расширились, когда из-за забрала вылетело несколько коротких слов.