На полотне была изображена спальня. Шикарная, сверхмодерновая итальянская начинка светлого дерева была выписана полутоном - она как бы ограничивала солнечные лучи, прорвавшиеся в комнату из огромно го отшторенного окна. Весь передний план и центральное место занимала поражающая своими размерами кровать - определение "сексодром" подошло бы ей как нельзя более кстати, ничуть не шокируя вульгарностью про изношения. А произошедшая на ней, казалось, только что любовная баталия целиком оправдывала подобное название: подушки беспорядочным комом слились где-то в ногах, покрывало свисало на пол, а батистовое голубое одеяло горбилось в изголовье. Но сразу бросался в глаза неприкрытый ничем участок простыни, выглядевший среди этого бедлама неестественным: чисто-голубоватая ткань, будто подсвеченная лунным светом, без единой складочки на ней. Словно холст на подрамнике. А посередине - карминно-алое расплывающееся пятно. Именно расплывающееся, а не застывшее - Аджиеву даже почудилось, что он слышит, как эта голубая ткань жадно чмокает, всасывая в себя чужую кровь. А вокруг - ни единой живой души. Картина наотмашь била по сознанию, унося разум и ощущения в далекое знакомое прошлое, которому никогда, увы, не повториться...

- Она называется "Женщина",- глухо, словно сквозь вату, донесся до него голос Елены. Аджиев резко тряхнул головой, сгоняя наваждение - жена стояла почти рядом и сухими бездонными глазами вглядывалась в его лицо. По которому вторично за сегодняшнюю ночь текли соленые на вкус капли.

- Я не плачу!- хотелось заорать ему прямо в ее красивое холодное и чужое для него лицо.- Я никогда, слышишь, никогда не плачу.

Вместо этого Аджиев резко пововрачивается и спускается вниз по винтовой лестнице, не вымолвив и слова. Только сердце колотит в грудь, на верное, на весь дом. А губы пересохли, словно весь день целовались с солнечными лучами. Внизу он первым делом лезет в бар, наощупь вытаскивает тяжелую, толстого стекла посудину и плещет полный фужер. Ароматное пойло обжигает гортань так, что перехватывает дыхание. А с этикетки на Артура Нерсесовича смешливо скалится полуголая губастая красотка.

- Ром, будь он проклят.

Повторной дозы не требуется - в голове словно граната взрывается, разметая мысли на рваные беспорядочные осколки. А-а, плевать.

- Оксана, ко мне!- голос Аджиева окреп и звучит на весь дом. На втором этаже открывается дверь детской и вниз в одном халате слетает двадцатидвухлетняя Оксана - красавица-хохлушка из каких-то Ровеньков. Эта деваха прибыла сюда полтора года назад в поисках легких фотомодельных заработков. И за время многочисленных похождений прихватила лишь беременность от одного из продюссеров, который, конечно же, обещал на ней жениться. И естественно, не смог, когда Оксане пришло время рожать - не позволила родная жена и трое детей. Молодая украинка родила в одной из частных клиник Замоскворечья здорового симпатичного малыша - шеф этой клиники оказался добрым дядькой и внял просьбам молодой мамаши. Однако сразу же после родов выставил ей такой счет за обслугу, что у нее чуть крыша не поехала - на тот момент Оксана все ценное носила на себе, а за квартиру выросла задолженность. "Добрый дядька" и тут помог - нашел покупателей на...ребенка. Молодая бездетная семья из Швеции была очередной в подпольном списке этой частной клиники. Как ни рыдала мамаша над первенцем -здравый смысл перевесил все же колебания в пользу викингов. В конце-концов она вновь осталась одна - с деньгами, но без карьеры, сына и видов на мало-мальски престижную работу.