— Ты, Николай Андреевич, не против выпить со мной и потолковать по-мужски?

* * *

О чём Георгий Васильевич целый час разговаривал с Николаем, Анна Николаевна могла только догадываться. Разговор начался сразу же на повышенных тонах, но слов разобрать было невозможно. Только однажды раздался истошный душераздирающий крик Николая:

— Ты меня, начальник, за всё хорошее не агитируй, а лучше скажи, как дальше со всем этим жить?

После этого в той комнате всё стихло, и вскоре до двух женщин, прислушивающихся к каждому раздающемуся оттуда шороху, стало доноситься какое-то тихое бормотание.

А через час из комнаты вышел Георгий Васильевич и, подмигнув, весёлым голосом сказал:

— Чай, между прочим, давно надо было подать. Вообще-то заждались.

* * *

Самым страшным для Николая оказалось не то, что он внешне стал выглядеть столь ужасно. Главным было то, что ещё недавно молодой цветущий мужчина, любимец женщин, внезапно стал в мужском плане ни на что не способным. А это, как неожиданно выяснилось для него, был один из главных смыслов жизни. Потому что теперь, если даже его, такого урода, и полюбит какая-нибудь женщина, а это он совершенно не исключал, зачать и, соответственно, родить от него она не сможет. Поэтому жизнь кончена, и надо всё-таки оказаться мужчиной и уйти из этой постылой жизни.

Какие слова я нашёл для него, вспомнить мне потом не удалось. Но мы договорились, что он выходит на работу главным снабженцем в трест, и, если на момент окончания войны у него не появится своя семья, любящая и любимая жена и, хотя бы один, желательно свой ребёнок, но возможно и приёмный, я дам ему свой пистолет и при необходимости помогу уйти из жизни.