У Маши есть еще младшие брат и сестра, школьники, но их в начале лета сорок второго года, сразу после окончания учебного года, забрала к себе на воспитание старшая сестра отца, их родная тетя. Она вместе с мужем жила тогда в Ленинграде и работала инженером-конструктором на Ленинградском танковом заводе. В марте сорок второго года завод начали в срочном порядке эвакуировать из блокадного города в далекий Омск. Машина тетя в осажденном Ленинграде оставалась до самой последней минуты эвакуации предприятия, голодала вместе со всеми ленинградцами, и из блокадного города на военном транспортном самолете улетела только в мае.

По дороге в Омск, она специально заехала к своим родным в Сталинград и забрала с собой малолетних племянников, чтобы спасти их от надвигающейся войны. Так говорится в народе: как в воду глядела. Тетя с мужем приезжали на Тракторный завод уже в конце февраля этого года, когда только-только началось восстановление разрушенного производства. Они своими глазами увидели все сталинградские ужасы, весь этот кошмар руин и пепелищ, и категорически отказываются отпускать ребят домой, считая, что детям здесь пока не место.

Машина мама, конечно же, очень сильно хочет, чтобы младшие дети скорее вернулись в родной дом, скучает по ним, но Маша её в этом желании совершенно не поддерживает, считая решение тети абсолютно правильным. Младшая сестренка, девочка хрупкая и болезненная от природы, и ей без всякого сомнения пока определенно лучше и безопаснее жить у заботливой тети в более-менее сытом и однозначно спокойном тылу. У тети своих собственных детей нет, и Машина младшая сестра стала у неё настоящей любимицей, балованным ребенком.

Я тоже в свою очередь рассказал Маше кое-что важное о своей непростой жизни. Не все, конечно, далеко не все, а только то, что действительно было реальной жизнью Георгия Хабарова до того самого попадания. О прежней жизни Сергея Михайловича в другом времени я не расскажу никогда и никому, это моя тайна, которую я унесу с собой в могилу.

Разговаривая с Машей откровенно и доверительно, я впервые за все это время без обычного уже почти парализующего ужаса в душе вспомнил начало войны, страшный, кровавый день двадцать четвертого июня сорок первого года и то, как я, контуженный, выбирался из охваченного паникой и горящего Минска. Конечно же, рассказал девушке и кое-что из своей фронтовой военной жизни, о товарищах, о боях.

Она не то чтобы настойчиво настаивала, но сумела как-то так деликатно и мягко попросить рассказать подробнее о моих боевых наградах, что я, не желая её расстраивать отказом, выполнил эту просьбу, хотя обычно не люблю говорить на эту тему.

Как-то совершенно незаметно для нас обоих, естественно и легко, мы перешли на дружеское «ты», и в какой-то момент беседы Маша с любопытством спросила:

— А какое обращение ты предпочитаешь: Егор, Гоша или, может быть, Жора?

Я серьезно задумался над этим неожиданным вопросом. Жора мне определенно и категорически не нравился, это было точно. Егором меня иногда, довольно редко, называет Виктор Семёнович и добрая тетя Маша, Гошей меня ласково звали когда-то в детском доме воспитатели и старшие ребята. И у меня на самом деле не было никаких особых предпочтений в этом вопросе, я как-то раньше над этим не задумывался.

Я неопределенно пожал плечами и после некоторого недолгого раздумья честно ответил:

— Только не Жора, это точно. Честно говоря, даже толком не знаю почему, но только не Жора.

Я задумчиво помолчал еще несколько секунд, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Вообще-то, если честно, больше всего мне, пожалуй, нравится, когда ко мне обращаются полным именем: Георгий. Так как-то более уважительно что ли.

Маша несколько озадаченно посмотрела на меня своими большими глазами и как-то растерянно, даже немного неуверенно спросила, слегка покраснев:

— А ты не будешь против, если я буду называть тебя Гошей? Просто Георгий звучит как-то уж очень официально, казенно, и не во всех жизненных ситуациях подходит для обращения.