Сопровождающий товарищ открыл передо мной дверь подъезда и остался снаружи, а в подъезде меня встретил другой офицер.

В приемной товарища Сталина, кроме неизменного секретаря Александра Николаевича Поскрёбышева и трех офицеров, никого не было.

Поскрёбышева я видел в первый раз, но сразу узнал, зная, что он налысо бреет свою умнейшую голову. Но и самое главное: какой еще генерал-майор будет с таким видом восседать за столом с несколькими телефонами, на котором еще несколько папок с документами.

Один из офицеров, присутствующих в приемной, встал и быстро направился к дверям кабинета товарища Сталина.

Сердце у меня заколотилось как бешеное, я, честно говоря, не ожидал, что мне придется докладывать руководителю нашей страны. Почему-то была уверенность, что это будет товарищ Вознесенский, ну или как в прошлый раз товарищ Маленков.

Я, похоже, опять немного куда-то уплыл, потому что все происходило как-то беззвучно, и я даже не смог сосредоточиться, чтобы внимательно рассмотреть приемную Вождя.

На грешную землю меня вернул внезапно выросший передо мною офицер. Сдерживая еле заметную улыбку, он тихо произнес:

— Товарищ Хабаров, проходите. Вас ждут, — и, сделав быстрый шаг к дверям, распахнул её передо мною.

Я шагнул вперед, по начавшему становиться напряженным взгляду офицера понял, что мне сначала надо сделать, и молча протянул ему свою трость. А после этого переступил порог кабинета товарища Сталина.

Виктор Семёнович в своё время его мне подробно описал, и я сразу же сориентировался.

— Разрешите войти, товарищ Сталин? Здравия желаю, — свой голос мне показался чужим, каким-то деревянным, что ли.

— Проходите, товарищ Хабаров, мы вас ждем, — хозяин кабинета сделал приглашающий жест рукой, в которой держал свою знаменитую на всю страну, а скорее всего уже и на половину мира, трубку.

Он сидел во главе стола для совещаний, за которым напротив друг друга были еще товарищи Вознесенский и Маленков. Товарищ Сталин, глядя на меня, улыбался в свои усы, а вот Маленков явно был чем-то раздражен.

Я, стараясь не хромать, что мне явно вдруг начало даваться с некоторым трудом, прошел к столу и сел рядом с председателем Госплана, по левую сторону от товарища Сталина.

Прямо напротив меня висела большая карта Европы с нанесенной на ней линией фронта, а рядом подробная карта самого Берлина. Заметив мой взгляд, товарищ Сталин показал на карту и произнес:

— Многие ваши боевые товарищи сейчас добивают фашистскую гадину в её логове. И в том, что это наконец-то происходит, и ваша огромная заслуга, товарищ Хабаров. И это не только ваши подвиги в Сталинграде. Возможно, еще больше то, что вам удалось сделать за последние два года. Некоторые товарищи даже подвергли сомнению цифры в ваших отчетах за прошлый год и настояли на проведении дополнительных проверок.

Я сидел на стуле, вытянувшись как струна, и смотрел товарищу Сталину прямо в глаза. И четко увидел, что, сказав последние слова, он опять улыбнулся, но в его взоре на какие-то мгновения полыхнул гнев, который сразу же был потушен.

Маленков сидел, держа руки на столе, и краем глаза я увидел, как он тоже на мгновение раздраженно сжал кулаки.

* * *

Слова товарища Сталина о некоторых, подвергших сомнению цифры в поступивших из Сталинграда отчетах за прошлый сорок четвертый год, относились к наркому внутренних дел Берии. Маленков при словах Вождя об этом не сдержался по причине того, что на этой почве у него произошло столкновение с Лаврентием Павловичем, которое изрядно подпортило их и так непростые последнее время отношения.

Как-то негласно сложилось, что товарища Хабарова все в ГКО СССР стали считать маленковским протеже. И обвинения руководства Сталинграда были как бы автоматически и в его адрес.