Гостей, собственно, было всего ничего: мы с Машей, на нашем походе чуть не директивно настояла Вера Александровна, и один старенький одинокий сталинградский доктор семидесяти лет, мой полный тезка, тоже Георгий Васильевич.

Он, несмотря на свои годы, продолжал работать, и только надежда на возвращение с фронта внука, единственного оставшегося в живых родственника, да эта работа держали его на белом свете. Он принес Ксении Андреевне какую-то умную книгу, и она уговорила его остаться на чай.

Я как раз наметил очередную беседу об аспирине и только начал заливать свои басни, как этот дедушка неожиданно присоединился к разговору, да так, что у меня от удивления и неожиданности чуть челюсть не отвисла.

Оказывается, у этого нашего божьего одуванчика был очень хороший знакомый за океаном, в Калифорнии. И они, оказывается, регулярно переписываются. Как это было возможно, особенно в нынешнее военное время, для меня было непостижимо.

Но факт есть факт. И последнее письмо из Америки мой тезка получил весной сорок четвертого.

В нем американский божий одуванчик рассказал о наблюдениях своего калифорнийского коллеги, который обратил внимание, что у детей, которым он после тонзилэктомии, операции по удалению небных миндалин, рекомендовал жвачку с аспирином, отмечается более длительное кровотечение. Из этого своего наблюдения дотошный американец сделал выводы и начал рекомендовать пациентам применять аспирин в суточных дозах до трехсот миллиграмм для предотвращения коронарного тромбоза. После этой беседы лед тронулся, и наши бывшие квартиранты с разрешения Ксении Андреевны решили тоже этим заняться.

Оказавшись в Москве, Ксения Андреевна получила санкцию на эти исследования у руководства Лечсанупра Кремля и уже успела получить первые обнадеживающие положительные результаты.

Об этом она мне сообщила еще в начале апреля. Я злоупотребляю своим служебным положением, и мы с ней по возможности перезваниваемся.

Кроме этого, мне удалось продвинуть внедрение еще одной моей «гениальной» идеи: создание пролонгированной формы нитратов. Здесь все оказалось проще.

Я как-то спросил: а почему нельзя выпускать нитраты в виде какого-нибудь слоеного леденца, который в желудочно-кишечном тракте будет рассасываться не один час? Оказавшись в Москве, Ксения Андреевна смогла заинтересовать этой идеей свое начальство, и они там начали что-то «шаманить» и, вроде как, чуть ли не сразу получили какой-то положительный результат.

В нашем Сталинградском меде зимой была организована научно-исследовательская лаборатория, начальником которой назначили нашу бывшую соседку-квартирантку Лену. Первыми и пока главными темами ее работы стали как раз исследования в кардиологии: применение малых доз аспирина, использование в лечении других уже известных, кроме нитроглицерина, нитратов и создание их пролонгированных форм.

Такую же работу в Лечсанупре Кремля начала Ксения Андреевна, и тут произошло то, что характеризует роль личности в истории.

Одна из ее коллег, начавшая работать вместе с ней по этой теме, оказалась хорошей подругой жены Александра Сергеевича Щербакова. Она видела, что со здоровьем у мужа всё плохо, и чуть ли не силой заставила свою подругу начать его лечение по этим только разрабатываемым методикам.

Ксения Андреевна со своими коллегами была в ужасе от такого нарушения писанных и неписанных законов медицины. Но уже через две недели у товарища Щербакова началось улучшение состояния: приступы стенокардии стали урежаться, протекать легче и быстрее купироваться.

Когда Ксения Андреевна рассказала мне всё это, у меня в душе всё запело. Ведь теперь, вполне возможно, десятого мая он не умрет от инфаркта миокарда, и в будущем, возможно, не будет даже написано пресловутое письмо Лидии Тимашук, фигурирующее в деле «врачей».

С Андреевыми мы просидели и проговорили до полуночи, и только по требованию Ксении Андреевны легли спать.