За последнее время в нем появились новые документы, и большинство из них были уже не из ведомства Берии, а от сотрудников генерала Селивановского. Они, в частности, еще раз аккуратно проверили всю фронтовую биографию Хабарова. Ничего принципиально нового нарыто не было, кроме двух интересных фактов.

«Фанатично предан делу партии и товарищу Сталину». Сталин эту фразу не любил. Слишком пафосно, слишком похоже на газетный штамп. Но в деле Хабарова после этой фразы в двух донесениях были ссылки на конкретные факты.

Во время своего участия в боях Хабаров всегда своих бойцов поднимал в атаку с лозунгом: «За Родину! За Сталина!». Не «за Сталина» в конце, а именно так: оба лозунга вместе. Очевидцы рассказывали, что он кричал это с таким надрывом, что его голос перекрывал иногда даже пулемётные очереди.

Персонал горьковского госпиталя очень хорошо его помнил, и в деле появилось донесение, что в бреду молодой лейтенант повторял: «За Сталина… за Родину…», раз за разом поднимая в атаку свою роту. Но самым интересным было не это. Один из горьковских товарищей, рассказавший об этом, почему-то удивленно спросил: а что, разве об этом не известно. Он ведь лично об этом уже рассказывал сотрудникам НКВД.

Кроме этого, генерал Селивановский положил на стол товарищу Сталину еще один интереснейший документ с характеристикой Георгия Хабарова.

В освобожденной Белоруссии нашелся один из учителей школы, в которой учился Хабаров. И он дал любопытнейшую характеристику своему бывшему ученику, которого когда-то очень любил и хорошо помнил.

Своим обычным красным карандашом товарищ Сталин в этом донесении подчеркнул слова о поразительной честности Хабарова. Этот учитель написал, что иногда складывалось впечатление, будто ему солгать даже в мелочи смерти подобно. Из-за этого у Георгия в школе и особенно в детском доме было много проблем со сверстниками.

Генерал Селивановский приказал за этим учителем аккуратно присматривать, и его сотрудники зафиксировали через какое-то время два допроса в органах НКВД. Сразу же после второго на этого товарища внезапно напали какие-то недобитки, и только бдительность «присматривающих» спасла его. При этом они проявили полезную инициативу, и учитель тут же исчез. Ему предложили сменить местожительства, гарантировав не повторение подобных неприятностей.

Товарищ Сталин еще до революции не раз и не два мог погибнуть из-за предательства своих «соратников». И только какое-то врожденное чувство опасности и выработанные осторожность и привычки запоминать любую мелочь и всё проверять спасали его.

Самому себе он старался никогда не лгать. Именно поэтому ему удавалось брать верх в многочисленных внутрипартийных схватках на съездах и конференциях, даже когда у оппонентов, казалось бы, шансов было больше. Он умел видеть положение вещей таким, каким оно было на самом деле, без приукрашивания и самообмана. Он знал свои слабости, знал, что иногда бывает несправедлив, жесток и подозрителен. Но никогда не позволял себе утешаться ложными надеждами или закрывать глаза на очевидное.

А потом, уже после революции, это всё вместе помогло взять верх во внутрипартийной и политической борьбе, где цена проигрыша была одна: чья-то жизнь, твоя или оппонента.

Жалости в этой борьбе он не знал и почти никогда не сомневался, даже когда приходилось отдавать приказы о ликвидации людей из самого близкого круга, как, например, безжалостно были уничтожены почти все родственники его двух жен. Они просто дали повод усомниться в преданности ему.

Только четверым людям товарищ Сталин пока прощал всё, своим детям: родным и приемному сыну Артему Сергееву.

Это был сын его верного и преданного товарища по революционной борьбе Федора Андреевича Сергеева, товарища Артема.