Его ум был не столько блестящим, сколько цепким и практичным; он не строил глобальных теорий, но зато мог с одного взгляда оценить расстановку сил в любом кабинете.

В двадцатом году подо Львовом он был случайным свидетелем перепалки между командующим Юго-Западным фронтом Александром Егоровым и членом Реввоенсовета фронта Иосифом Сталиным. Будущий Верховный главнокомандующий яростно, с грубым, прорывающимся сквозь зубы акцентом, спорил против выполнения приказа Главкома Сергея Каменева о переподчинении Первой Конной и Двенадцатой армий Западному фронту. Егоров, человек амбициозный и горячий, пытался возражать, апеллируя к уставу и субординации. Сталин же, с тёмным, непроницаемым лицом, слушал его, и в его глазах Андреев уловил холодную, непримиримую ярость человека, который не привык, чтобы ему перечили.

Ещё тогда Виктор Семёнович отметил про себя, что Сталин не всегда адекватно реагирует на критику в свой адрес и не терпит прямых возражений. С ним надо было говорить иначе: начиная с безоговорочного согласия, с подобострастного кивка, и лишь затем, крайне осторожно, подсовывать ему иную точку зрения, но так, чтобы это выглядело как развитие мысли самого Сталина…

Всё это произвело на молодого Андреева очень тяжелое впечатление, которое лишь усугубилось, когда позднее он, анализируя ход событий, понял истинную причину катастрофического поражения Красной Армии под Варшавой. Одной из стратегических ошибок, было невыполнение этого приказа. И товарищ Андреев, для себя твёрдо решил: держаться подальше от своих бывших фронтовых сослуживцев, Сталина и Ворошилова, делавших стремительную карьеру. Он никогда, ни при каких обстоятельствах, не пытался использовать своё старое знакомство с ними, не напоминал о себе ни письмом, ни звонком.

В правильности своей осторожной линии поведения он убедился в самые первые дни своего нахождения на Лубянке.

Следствие велось с присущим тому времени размахом. Вместе с ним было арестовано ещё несколько человек, знавших товарища Сталина ещё по Гражданской войне. Одни, надеясь на старую фронтовую дружбу, начинали свои показания с пространных воспоминаний о Царицыне, называли десятки имён, вплетая в свои показания и тех, кто уже был арестован, и тех, кто ещё занимал высокие посты. Другие, наоборот, пытались всё отрицать. И тех, и других ждала одна участь: долгие ночи допросов с пристрастием и туманное будущее.

Но в отличие от них Виктор Семёнович в первых же показаниях написал сухо и кратко: где воевал, какие должности занимал, без каких-либо подробностей и, что главное, без указания фамилий высокопоставленных сослуживцев. На прямой вопрос следователя, молодого, но уже уставшего от бесконечного потока «врагов народа» человека, что он может сказать конкретно про руководителей обороны Царицына, событий польской войны, о командующих армиями и фронтами, Андреев лишь пожал плечами и ответил, что ничего сказать не может.

— Простой врач полевого госпиталя, а затем младший командир слишком мелкая сошка, — сказал он, глядя следователю прямо в глаза. — Я, конечно, как и тысячи других командиров и красноармейцев, видел со стороны товарищей Будённого, Ворошилова, Егорова, Сталина, Щаденко и других руководящих товарищей, но не более того. После войны ни с кем из них не встречался и не общался.

Высокопоставленных товарищей он сознательно перечислил по алфавиту, чтобы избежать даже намёка на особые предпочтения или близость к кому-либо.

Следователь подобными показаниями был явно озадачен и даже не смог этого скрыть. Виктор Семёнович видел, как тот нахмурился, перечитывая протокол, явно ожидая услышать что-то другое, более конкретное, более компрометирующее Но подтвердить или опровергнуть его слова о временах Гражданской войны могли только сами эти товарищи, а всё остальное: места службы, должности, легко проверялось по документам.