И вариантов реально было два. Первый, это то, за что Сергея Михайловича всегда ценили выше всего: редкостное умение организовывать производственный процесс и видеть те самые мелочи, устранение которых в итоге давало резкое ускорение работ.

Второе, маленькое хобби заслуженного строителя России. Однажды его подрядили на спонсорской основе построить небольшую фабрику для группы немного сумасшедших энтузиастов. В лихие девяностые годы ребята, о которых многие говорили, что они не дружат с головой, решили дать жизнь своим безумным идеям создания супер-протезов, которые смогут полноценно заменить, например, потерянные руки и ноги.

В конечном итоге у них всё получилось. Но мне было сейчас интересно не то, что у них было на выходе в двадцатых годах следующего века, а то, с чего они начинали: полностью чисто механические, но очень функциональные и качественные протезы.

Руки у Сергея Михайловича были золотые, его иногда окружающие называли в качестве комплимента рукоделом. И если эту способность я от него унаследовал, то это именно тот рычаг, который может перевернуть мой мир.

Мне надо будет в Сталинграде быстро проявить себя, а затем в инициативном порядке организовать артель по производству протезов. А дальше будет видно.

Как конкретно действовать, я решил очень быстро, вспомнив, как внимательно комиссар госпиталя смотрел мою медицинскую историю.

Мои документы и скудное имущество фронтового офицера уцелели и теперь лежали надёжно закрытыми в сейфе хозяйственной части госпиталя. Для меня там были ценны мой партийный билет, вернее билет кандидата в члены ВКП(б), свидетельство о семилетнем образовании, характеристики и рекомендации, которые я собрал перед ранением.

И конечно моя полевая сумка в которой были два блокнота, чистая записная книжка, бумага для донесений и карандаши, компас и часы. Блокноты, записная книжка, шесть карандашей и часы были трофейными. Их мне на Новый 1943 год, подарил мой дружок командир взвода полковой разведки, взявший их у немцев накануне во время одного из разведпоисков. Два первых листа одного из блокнотов, исписанных немецким офицером, я вырвал и пустил на растопку печки.

Сейчас, во время войны, для отличившихся воинов существовал упрощённый порядок вступления в партию. Необходимые три месяца кандидатского стажа у меня прошли, характеристики и рекомендации собраны. И это открывало мне дорогу в члены коммунистической партии, в которые меня имела право принять партийная организация госпиталя.

И будучи уже членом партии, я вполне мог претендовать на должность инструктора, лучше, конечно, горкома партии. На крайний случай подошёл бы и райком.

Моя биография, полагал я, даст мне право выбора отдела. И он будет строительным. Пригляжусь к людям, соберу свою команду, а потом забабахаем в инициативном порядке мастерскую по производству протезов.

То, что эта идея сработает, сомнений у меня не было. Сергей Михайлович хорошо знал историю восстановления города на Волге и прекрасно представлял, какой там был энтузиазм и какие люди его восстанавливали.

А пока мне надо было быстрее выздоравливать, вступать в члены партии и начинать делать свой первый протез, лично для себя. Это будет и практика, и доказательство того, что я могу делать действительно нужные вещи.

На следующий день после утреннего обхода ко мне подошёл комиссар госпиталя. Крепкий мужчина лет сорока пяти или пятидесяти, с проницательным взглядом.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться? — вежливо спросил он.

— Конечно, товарищ комиссар, — ответил я, пытаясь приподняться на койке.

— Не надо вставать. Лежите спокойно.