– Ми скузи), синьора, – послышался голос Софии, самой преданной, не отходившей ни на шаг от своей госпожи служанки. Она говорила тихо, почти шепотом, чтобы не потревожить любимую госпожу. – Я сказала ему, что вы не хотите его видеть, но он настаивает, – произнесла она, ломая руки. – Я сказала, что сегодня вы похоронили своего брата. Что вы в большом горе и не хотите его принять.

– И кто это смеет меня беспокоить? – поднимая глаза, спросила Печальная Роза. Извиняющийся голос служанки нарушил ход ее горестных мыслей.

– Я, – сказал граф Никколо Расгьери, вставая с кресла. До сих пор высокая бархатная спинка скрывала его от взгляда Печальной Розы. Он направился к ней навстречу, всем своим видом показывая, что имеет полное право быть в ее салоне. Граф был очень элегантен, с надменной посадкой головы. По всему видно было, что он потомок многих поколений богатых, привилегированных аристократов. Он был уже не молод, на его худощавом лице лежали отпечатки долгих лет разгула и сибаритства; от орлиного носа к чувственному рту пролегали глубокие складки. На губах, казалось, навечно застыла презрительная усмешка, в ссутулившихся плечах скопилась сильная усталость. Но истинные его чувства выдавало усталое, пресыщенное выражение глаз.

– Никки, – выдохнула Печальная Роза имя своего друга и возлюбленного и после мгновенного колебания кинулась в знакомые объятия человека, которого знала более пятнадцати лет.

Глядя поверх ее покрытой вуалью головы на Софию, он повелительным жестом приказал служанке удалиться. Она ушла, явно разочарованная тем, что утешать ее госпожу будет кто-то другой.

– Он мертв, Никки, – вскричала Печальная Роза, – навсегда покинул меня! Как я буду жить без него? Он был как бы половиной меня. Я буду так горевать по нему, Никки, – прорыдала она, затем подняла глаза на высокого графа, крепко державшего ее в объятиях. – Но у меня все еще остаешься ты. Ты всегда приходишь, когда я нуждаюсь в тебе больше всего. Почему, хотела бы я знать? – спросила она, и сквозь прорези в маске странно блеснули ее бледно-голубые глаза.

Граф улыбнулся:

– Потому что я прихожу по своей доброй воле. Я ничем тебе не обязан. И нас не связывают никакие узы. Вот почему мы по-прежпему друзья. Мы понимаем друг друга, моя дорогая. Ты не требуешь от меня соблюдения каких-то своих правил, точно так же поступаю и я. Никогда не сужу тебя. Принимаю такой, как ты есть. И ты принимаешь меня таким, как я есть.

– И ты никогда не хотел, чтобы я перестала быть куртизанкой? – задала она наконец вопрос, который волновал ее вот уже много лет. – Чтобы я могла гордо войти в твой дом, встретиться с твоей женой, не боясь ее пренебрежения? Граф рассмеялся, крепко стискивая в своих руках Печальную Розу, которая при звуках его смеха напряглась в негодовании и попыталась вырваться.

– Не приведи Господь, чтобы такое когда-нибудь случилось. Ты бы не выдержала ее чопорности. К тому же тебе нечего стыдиться, иногда я.даже недоумеваю, есть ли между вами какая-либо разница. Она называет себя графиней, а ты называешь себя... – Не договорив, он пожал плечами. – Но у нее, как и у многих аристократок в этом городе, были любовники. Ты же, дорогая, по крайней мерс честна сама с собой.

– Спасибо, – с легким сарказмом сказала Печальная Роза. – Вот уж не подозревала, что вызываю у тебя такое восхищение.