– Но ведь ты же хорошо знал, как отреагирует граф на твое объяснение, – настойчиво допрашивал Эван.

Фрэнсис встретился с ним взглядом, в котором не было и тени раскаяния.

– Я отвечу на твой вопрос прямо, без обиняков, – вдруг сказал он. – Мне не хочется, чтобы граф стал моим зятем. Я ничего не имею против него. Просто не хочу, чтобы он стал членом нашей семьи. Посмотрим правде в глаза, – продолжал он таким серьезным и суровым тоном, что кузен весь обратился во внимание. – То, что граф – спесивый павлин и несносный сноб, отрицать невозможно. Если он задерет свой нос еще выше, то первый же ливень захлестнет ему ноздри, и тогда он рискует захлебнуться, – съязвил он, развеселив дружно прыснувших кузенов. – Представьте себе, как его напыщенность может сказаться на наших пикниках, – добавил он с таким преувеличенным ужасом, будто одного этого было достаточно, чтобы безоговорочно осудить графа.

– Вот ты и захотел выставить графа в смешном свете, – предположил Эван. – Ты заранее знал, как воспримет Ри его слова?

– Естественно. И таким образом он сам затянул себе петлю на шее, – сказал в свое оправдание Фрэнсис, отметив при этом, что Эван начинает разговаривать как его отец-генерал, чей голос иногда звучал так, словно он приказывал своим войскам построиться.

– Но ведь это ты, Фрэнсис, накинул ему петлю на шею и очень хитро и ловко, собственной его рукой, затянул ее, – сказал Эван с кривой улыбкой, ибо питал к графу такую же неприязнь, как и Фрэнсис.

– Должен признать себя виноватым в совершении этого дьявольского преступления, – гордо заявил Фрэнсис. – Но я прежде всего забочусь об интересах Ри, – произнес он более серьезным тоном. – Она чересчур добра, и я боюсь, что граф использует ее доброту в своих корыстных целях. Он не считает это ниже своего достоинства. Но хватит об этом. Мне кажется, что я сумел на какое-то время расстроить его замыслы, – добавил он с довольной усмешкой. – А нам надо поторопиться. Я хочу успеть к чаю, граф опередит нас на добрых полчаса, а вы знаете, с каким аппетитом поглощает он пироги миссис Пичем.

– Надеюсь, Кэролайн не будет все время разглагольствовать о балах, какие важные особы там были, в каком платье щеголяла она и как ужасно была одета... ну, вы знаете кто, – сказал Джеймс и глубоко вздохнул при мысли об ожидающем их мученичестве. – В прошлый свой приезд, когда я попросил еще кусок пирога, она меня так обрезала, что я до сих пор помню. – В голосе Джеймса прозпучата еще не остывшая обида.

– Но это был пятый кусок, – напомнил Джордж.

– Если мы не поторопимся, то никто из нас не получит ни куска пирога, – вмешался Фрэнсис и, доказывая, что это отнюдь не пустые слова, побежал по безмолвному коридору.

Ри, которая шла по коридору в противоположном направлении, к своей спальне, также ускорила шаг. Ее мысли тоже были сосредоточены на Кэролайн Уинтерс, но она даже не предполагала, а просто была уверена, что найдет ее в своей спальне. Дверь, как она и ожидала, оказалась полуоткрытой; с обычной в таких случаях досадой Ри спокойно вошла в спальню и увидела, что Кэролайн Уинтерс со жгучим любопытством одно за другим перебирает ее платья.

В этот момент Ри ощутила скорее жалость, чем гнев; хотя Кэролайн имела абсолютно все, что хотела и в чем нуждалась, она никогда не бывала удовлетворена, ибо всегда хотела большего. Не в характере сэра Джереми было отказывать дочери в чем бы то ни было. Руководствуясь самыми лучшими намерениями, он щедро изливал любовь, привязанность и богатства на ее белокурую головку, ошибочно полагая, что, балуя ее сверх всякой меры, может возместить ей утрату матери.