— Это радует. — Командир покачал головой и прошел на корму. Оглядел рулевое устройство. Скептически хмыкнул: — Наворочали… Только немца вашей кочергой пугать.

Но по голосу было понятно, что он нами доволен. Одобряет нашу техническую смекалку. Да еще, наверное, нашего «ерша» вспомнил, коктейль этот чертов. Был у нас такой боевой эпизод, когда мы в базу практически без топлива вернулись. Это в самом начале войны случилось. Попали мы под жестокую бомбежку, молотили нас глубинками два противолодочных корабля. И никак мы не могли от них оторваться. Применяли испытанный маневр — двигались только во время взрывов и затаивались в промежутках между ними. Маневрировали, меняли курс, но вцепились они в нас жестоко.

Маневрировать уже не можем, батареи на исходе. Легли на грунт.

А дышать все тяжелее. Будто на груди камень лежит. В висках стучит, голова — ровно свинцом залита. Холодный пот, дрожат руки, лица у всех краснотой налились. Апатия, неудержимо валит в сон. Кое-кто уже взялся за патроны регенерации, а кое-кому уже нет сил втянуть через них воздух. Тяжко…

Командир приказывает свободным от вахты улечься повыше — на торпеды, на дизеля, — углекислый газ ведь внизу больше всего скапливается, он тяжелый. И сам по себе, и для жизни.

— Вахтенным, — говорит Командир, — включиться в кислородные аппараты. Боцман, известь из патронов регенерации рассыпать в отсеках на пол.

Опять наверху серия рванула. Доклады из отсеков после каждого взрыва идут вялые, будто сонные.

— Люди на пределе, — говорит Штурман. — Углекислота выше четырех процентов.

— Это радует, — слабо улыбается Командир и включает общую переговорку.

— Внимание экипажу. Слушать сюда! Противник нас теряет. Нужно еще продержаться. Вы устали. Приказ: беспартийным — отдохнуть. Коммунистам и комсомольцам принять вахту. За себя и за своих товарищей.

И тут вдруг пошли ответы из отсеков:

— Вахту стоим! Беспартийных нет!

— Центральный! Пятый отсек просит считать весь личный состав коммунистами! Вахту стоим!

— Шестой отсек докладывает! Двое беспартийных подали заявления в партию!

Сейчас кому-то это покажется смешным и нелепым, а тогда партия была у нас великой силой. И вступали в нее не для звездочек на погоны, не за высокие посты и награды. В минуту смертельной опасности писали: «…прошу считать меня коммунистом». И как же горько, больно в наше время слышать от иных: «Прошу не считать меня коммунистом». И ведь не в минуту опасности они сказали эти отвратительные слова, а ради личной выгоды, ради большого куска…

— Вот привязались! — в сердцах высказался Командир.

— Следим, Командир, — предположил Инженер. — Соляром, видно, обозначаемся.

Скорее всего, так оно и было. Пробило нам цистерну, соляр всплывает на поверхность и выдает нас с головой.

Бомбили нас несколько часов, а потом бомбежка прекратилась, немцы ушли.

— Это радует. — сказал Командир. Но по его голосу и тону было ясно, что он подозревает, почему тральщики нас потеряли. И это совсем не радует.

Едва продержались до темноты, всплыли. Отдышались. Осмотрели нашу побитую «Щучку». Так и есть: пробиты топливные цистерны. Мы оставляли след на поверхности, а потом этот след прервался… Потому что соляр кончился, весь вытек.

— Бяда, — покачал головой Трявога. — Как есть бяда.

Еще бы не беда. Инженер проверил уровень топлива.

— Самую малость осталось. Даже на зарядку аккумуляторов едва хватит… А, может, и не хватит.

До базы триста миль. До немцев и двадцати не наберется.

Дали радио в базу; в ответ радировали, что нам направлена помощь.