А что делать? Будем держаться. Запустили дизель на остатках горючего, чуть-чуть подзарядку смогли дать аккумуляторам. Инженер глянул на приборы, нахмурился.

— Погрузиться не сможем, не потянут электромоторы.

Ночь прошла тревожно. Хода нет, погрузиться не можем. Со светом нас наверняка обнаружат. И добьют.

Командир объявил полную боевую готовность. Подготовили торпеды, орудия, пулеметы. Разобрали личное оружие. «Щучку» нашу подготовили к взрыву.

Я нес вахту на палубе, наблюдал. И что внизу делалось, конечно, не знал. А там Инженер и Боцман вовсю химичили. Придумали такое, что только русский моряк может придумать. Ну где, спрашивается, можно в открытом море топливо для дизелей достать? У немца не попросишь, а свои далеко…

Таки достали, как Одесса-папа сказал, поднявшись на палубу.

— Товарищ Командир, сотворили топливо, — доложил. — Разоружили торпеду. Коктейль устроили. А если по-нашему, то «ёрш». Миль на сто его хватит.

— Внятно доложите. Какой, к черту, коктейль?

В самом деле — чертов коктейль. Откачали керосин из торпед, смешали с машинным маслом.

— Сейчас запускать дизель будут.

И точно: дали сжатый воздух, провернули двигатель. Он чихнул раз, второй… и заработал.

В общем, до темноты мы еще подрейфовали в полной боевой готовности, а в ночь пошли в базу. Тарахтели, чихали, коптили чистое небо, но добрались. До базы, конечно, нам этого «ерша» не хватило. Опять зависли, но вскорости наши катера подошли. Взяли нас на буксир.

Инженеру с Боцманом за морскую смекалку благодарность объявили. А я так и ордена бы им не пожалел. И тут мне смешно немного стало. Видишь, что вспомнилось — чертова смесь вместо топлива. А сейчас вместо топлива — паруса из чехлов и одеял. Не, никому нас не победить…

А тоска понемногу наползает, начинает душу тревожить. Думается о всяком, вспоминается. То березка под снегом, то мамкина улыбка, а больше всего — родная плавбаза.

Со стороны моря база в Полярном охранялась сторожевыми судами и минными заграждениями. По берегу тянулись ограждения из колючей проволоки, был поставлен КПП, где несли круглосуточную вахту бойцы морской пехоты.

На базе мы ремонтировались, пополняли боезапас и снаряжение, отдыхали. Здесь мы получали долгожданную почту, смотрели фильмы, нередко к нам приезжали из Москвы артисты, поэты, композиторы.

Да у нас и своих артистов и поэтов хватало, художественная самодеятельность на весь фронт славилась. И кстати, кто не знает, скажу: был у нас свой театр Северного флота. Спектакли там ставил — вы не поверите — знаменитый на весь мир (ну, еще не тогда) молодой Валентин Плучек.

Наш командующий очень театр любил, особенно всякую классику — Чехова там, Островского, а тут вдруг сказал Плучеку:

— Хорошо бы вам поставить спектакль на нашем боевом материале. У нас ведь герои не слабее шекспировских.

Ну и что? Исидора Штока знаете? Вот он приехал, пообщался с нами, написал пьесу. Плучек поставил нашими силами. Успех был оглушительный. Еще и потому, что мы в героях на сцене узнавали наших товарищей, героев на море и на суше.

Или вот Кербель — под плеск волны вспомнился. Его-то все знают, великий скульптор. А тогда его, студента-выпускника, направили в наше соединение краснофлотцем, чуть ли не мотористом.

Тут уж командующий строго распорядился:

— Такие руки, такой глаз беречь надо для будущего, чтобы они людей радовали.

Организовали ему сарайчик, оборудовали там мастерскую, и начал этот юный Кербель делать там скульптурные портреты наших подводников. Долго после войны я их в Третьяковке видел.

И что думается уже сейчас: теперь все это прошлое, а тогда было настоящее, этим жили, этим на будущее надеялись.