Всплываем. Бесшумно, под электродвигателями, движемся к берегу. Где-то слева чуть заметно мигает синий огонек — там пост наблюдения. Правее слабо теплятся редкие — два-три — огоньки деревушки. И все это — в неприветности чужих скал, в безбрежности моря, на котором идет война.

Зябко. Но, хорошо, не штормит. Идет — вал за валом — спокойная прибойная волна. Ждем. Опять ждем. Замер расчет у кормового орудия. Готовы «максимки», на мостике прилаживаются поспособнее Трявога и Мемеля с ручниками. Луна торопится, бежит, то скрывается за облаками, будто от холода, то снова сияет в небе, словно сбросив надоевшее одеяло. Ждем…

И вот он — условный сигнал. Мигает в темноте и угрозе слабенький луч фонарика. Отвечаем.

— Приготовить понтон, — командует Боцман.

— Отставить, — командует Командир. И правда — в тиши и в темноте слышен равномерный плеск весел. Идет от берега невидимая шлюпка.

Ждем… Ждем беспощадной вспышки ракеты, яростного воя сирены, слепящего луча прожектора. Пулеметных очередей.

Тихо. Глухо стукается в борт шлюпка. Принимаем разведчиков, помогаем взобраться на борт. Они налегке, только с оружием. Маскхалаты трепаные, прожженные местами.

Втягивают наверх — так мне показалось — какой-то бесформенный, мычащий куль. Подхватывают его, волокут по палубе. В свете освободившейся от облаков луны мелькают у этого куля серебристые погоны — «язык»! И видать, в больших чинах. Однако, несмотря на чины, разведчики сбрасывают его в люк, как мешок с картошкой.

— Все в порядке? — негромко спрашивает Командир.

— Почти. — Кто отвечает — не вижу. — Ушли всемером, вернулись втроем.

Война. У нас иногда из рейда по пятьдесят человек не возвращаются. Навсегда поглощенные морем. Хотя — какой тут может быть счет. Зарубки на сердце.

С той же шлюпкой уходят на берег разведчики — смена, так сказать. И сколько их вернется? Кто знает…

Опять ждем. Тишина не взрывается. Командир не спешит давать отплытие. Хотя, если что, чем мы сможем этим ребятам помочь? Разве что снова принять их на борт. Да разве они вернутся?…

Немца запихнули куда-то в торпедный отсек. Я его так и не разглядел — хотя, если подумать, какая мне от того радость? Задушил бы своими руками.

Разведчики как-то невидно и неслышно нашли себе местечко, угнездились. Однако в тусклом свете плафонов было видно, что глаза их и сейчас настороженно поблескивают. А руки лежат на рукоятках автоматов.

Да что тут разглядывать? У нас своя работа. Погрузились, взяли курс на Вардё. Охотиться будем. Со светом Командир решил скрыться в маленьком фиорде. Его и на карте-то не было. Заползли туда, как змея в норку. Затаились. Чтобы немца побольнее ужалить. Желательно — смертельно.

Опять ждем. Подвахтенные дремлют. Разведчики будто растворились. Немцу кляп изо рта вынули, руки развязали. Встряхнулся, как петух после дождя, глазами злыми зыркает. Оно понятно: мы же на его фатерлянд напали, да и его самого, такого важного, взяли в плен.

Штурман попробовал с ним заговорить, так эта морда фашистская так на него глянул, будто тот у него три копейки украл.

— Я бы этого гражданина, — сказал мне Одесса-папа, — на своих руках на палубу вынес.

— А я бы его в форточку кинул.

Тут один из разведчиков встал и нас обоих от немца стволом автомата отодвинул.

С рассветом снялись с грунта, малым ходом пошли к устью фиорда. И тут Акустик слышит обильный шум винтов. Подвсплыли, подняли перископ. Вот они, красавцы, идут в кильватер. На ясном морском фоне четкие силуэты: четыре транспорта, пять сторожевиков, большие охотники. Богатейший конвой, знатная добыча. Да идут-то как славно — поперечным курсом.