Навстречу им попадались какие-то уродцы, словно из горячечного бреда: ухмыляющийся морячок в очочках, пьяный негр в малиновом костюме, бормочущая старуха с грязными, набитыми всякой дрянью пакетами, по два в каждой руке. Она увидела на углу железный мусорный контейнер и едва успела к нему подбежать. Он подошел сзади, чтобы подержать ее за руки, но она отмахнулась: через этот унизительный кошмар надо было пройти в одиночку. Когда спазмы, включая последние, сухие, прошли, она достала из сумочки салфетки и вытерла губы, но привкус отторгнутого шоколадного солода в горле и в носу остался.

— Эмили, ты в порядке? — спросил он. — Может, воды?

— Спасибо, не надо. Я в порядке. Извини.

В вагоне поезда скоростной транзитной ветки он хранил молчание, разглядывая объявления или лица сидящих напротив пассажиров. Даже если бы она знала, как завести разговор, в вагоне стоял такой грохот, что им пришлось бы кричать. Вдруг ее пронзила совсем страшная мысль: после того как ее вырвало, он не захочет поцеловать ее на прощание. После метро приятно повеяло свежим ветром, но их молчание продолжалось всю дорогу до Вашингтон-сквер и дальше, примерно до того места в парке, где они сегодня познакомились.

— Где твой дом, Эмили?

— До дома меня провожать не надо. Попрощаемся здесь.

— Ты уверена? С тобой будет все в порядке?

— Конечно. Все хорошо.

— Тогда ладно. — Ее опасения подтвердились: он легонько сжал ей плечо и чмокнул в щечку. — Ну, будь здорова.

Только когда она обернулась, чтобы проводить глазами его удаляющуюся спину, до нее дошел весь драматизм ситуации: они не обменялись адресами, не пообещали писать друг другу, она даже не была уверена в том, что правильно запомнила его фамилию.

Пуки уже лежала в постели.

— Эмми? — крикнула она из спальни. — Ну как тебе кино?

Спустя неделю, в десять утра, зазвонил телефон. Пуки взяла трубку.

— Да… Добрый день… Он — что? О господи… Когда?.. Понятно… Боже мой… боже мой…

Повесив трубку, она сказала:

— Дорогая, твой отец умер сегодня утром.

— Умер?

Эмили присела на скрипучий стул, сложив руки на коленях. В тот момент она не испытала ничего, и это навсегда отложилось в ее памяти.

Пуки еще несколько раз повторила «О господи», словно давая себе время осознать случившееся, а затем начала плакать. Успокоившись, она уточнила:

— Это была пневмония. Он проболел неделю, врач уговаривал его лечь в больницу, но ты же знаешь папу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, ты знаешь. Дома виски, сигареты. Вчера он все-таки лег в больницу, но было уже поздно.

— Позвонил врач?

— Миссис Хаммонд. Ну, ты знаешь. Ирэн Хаммонд, друг твоего отца.

Нет, Эмили не знала. Она никогда не слышала про Ирэн Хаммонд, и сейчас, подумав о том, что эта женщина, возможно, была для него больше чем другом, она впервые что-то почувствовала. Даже не печаль, скорее сожаление.

— Боюсь звонить Саре, — сказала Пуки. — Она всегда была папиной дочкой.

По их разговору нетрудно было понять, что Сара отреагировала мгновенно и очень остро. Но если старшая сестра была папиной дочкой, то чьей дочкой была она, Эмили?

В морге лежал пятидесятишестилетний розовощекий и красногубый Уолтер Граймз. Он выглядел значительно моложе своих лет, и Эмили старалась на него не смотреть. Сара же поцеловала покойника в лоб, а Пуки прямо в губы, что заставило Эмили содрогнуться.

Ирэн Хаммонд оказалась стройной миловидной женщиной за сорок.

— Я столько о вас слышала, девочки, — сказала она и то же самое повторила, пожимая руку Тони Уилсону.