— Мое участие в войне ограничилось ползанием по Гуаму с рацией на спине, — рассказывал Джек. — Но я помню эти небольшие обтекаемые истребители «Магнум». Глядя на них, я пытался себе представить, каково находиться внутри и переключать приборы.

— Видел бы ты наши новые модели, — сказал Тони. — Пристегнулся — и фьють! — Он вскинул ладонь вертикально вверх в подобии салюта, демонстрируя сумасшедшую скорость взлета.

— Я себе представляю, — покивал Джек.

Когда в дом вбежали запыхавшиеся мальчики, Эмили постаралась не слишком распространяться по поводу того, как они выросли со дня ее последнего визита, но перемены были разительные. Четырнадцатилетний Тони-младший, поражавший своим крупным телосложением, весь в отца, был хорош собой, но ничего не значащая улыбка, блуждавшая на его лице, как будто намекала на то, что из него может вырасти красавец с тремя извилинами. Самый младший, Эрик, смотрелся дичком, и в этом было больше угрюмости, чем робости. По-настоящему ее внимание привлек только Питер, которого Пуки всегда называла своим любимцем. Он был худой и поджарый, как гончая, с материнскими карими глазами, и даже пузырящаяся жвачка во рту не могла скрыть природного ума.

— Тетя Эмми, помнишь, когда мне было десять лет, ты мне подарила президентов? — сказал он, не переставая жевать.

— Презент? Какой презент?

— Да не презент, а президентов.

И она вспомнила. Каждый раз перед Рождеством она сбивалась с ног в поисках подарков для племянников, прочесывала магазины, падая от усталости, дышала спертым воздухом, ругалась с измученными продавцами, и вот однажды она купила Питеру то, что, хотелось верить, ему понравится: набор белых пластмассовых фигурок всех американских президентов, до Эйзенхауэра включительно.

— Президенты, ну конечно.

— Короче. Они мне понравились.

— Еще как понравились, — встряла Сара. — Знаешь, что он сделал? Он разбил во дворе что-то вроде парка, с лужайками, рощицами и рекой с навесными мостами, и всюду поставил президентов на пьедесталы сообразно их заслугам. Линкольн, как самый великий, получил самый высокий пьедестал, а Франклин Пирс и Миллард Филлмор получили самые низенькие. Ну вот, а Тафт, как самый толстый, оказался на широченном пьедестале, так что он…

— Ну всё, мам, — перебил ее Питер.

— Нет, подожди, — отмахнулась она и снова обратилась к сестре: — Ты бы это видела! А что он сделал с Трумэном? Он долго думал, что с ним делать, и в конце концов…

— Дорогая, будем считать, что ты обо всех рассказала, — вмешался Тони, незаметно подмигнув гостям.

— А? Ну хорошо.

Она поспешила выпить, то бишь прикрыла рот стаканом, как другие прикрывают свою наготу. Эта привычка осталась у нее на всю жизнь. От неловкости после рассказанного ею неудачного анекдота или от смущения, что она слишком много болтает, Сара запечатывала рот: в детстве — кока-колой и леденцами на палочке, в зрелом возрасте — сигаретами и выпивкой. Возможно, всему виной были юные годы, когда сначала она ходила с торчащими кривыми зубами, а затем носила «железки», и с тех пор рот сделался ее самой уязвимой частью тела.

Позже мальчики затеяли борьбу на ковре, и кончилось тем, что они перевернули столик, после чего отец объявил:

— Всё, ребята. Отбой.

Это был его стандартный приговор на все случаи жизни, словечко, которое он, конечно же, подцепил в морских частях.

— А что им остается еще здесь делать, Тони? — попыталась заступиться за детей Сара.

— Пусть играют во дворе.

— У меня есть идея получше.