— Ладно, попробую покороче, чтобы не нагонять на тебя тоску.

— Ты не нагоняешь на меня тоску, просто…

— Одним словом, следующую ночь она провела в моей постели и все последующие тоже. Когда мы вернулись в город, она перевезла ко мне свои вещи. Она тогда еще училась в колледже — как и ты, она ходила в Барнард, — и каждый день после занятий она спешила ко мне, чтобы встретить меня дома после работы. Это было так мило, у меня слов нет. Я возвращался, заранее настраиваясь на то, что не увижу ее, сказка закончилась, — и вот пожалуйста. Видит бог, эти полтора года — самое счастливое время в моей жизни.

Встав с дивана со стаканом виски в руке, он закружил по комнате, и было ясно, что сейчас лучше его не перебивать.

— Затем мы поженились, и острота ощущений немного ушла — скорее, для нее, чем для меня. Я был по-прежнему… не хочется постоянно повторять «счастлив», но другого слова не подберу. И еще горд, невообразимо горд. Когда мы приходили в гости, люди поздравляли меня, а я им отвечал: «Знаете, я до сих пор не верю, что она моя жена». Со временем я, конечно, поверил. И стал воспринимать ее как данность, хотя воспринимать так никого нельзя, никого и никогда. В первые годы она нередко повторяла, что ей со мной не бывает скучно, и это был для меня наивысший комплимент, но под конец она перестала это говорить. Вероятно, я наскучил ей хуже горькой редьки… своим тщеславием, своим позерством, уж не знаю, чем еще. Жалостью к себе. Вот тогда-то, я думаю, ею и овладело беспокойство… вместе со скукой. Черт побери, Эмили, я не в состоянии тебе объяснить, до чего ж она была мила. Это нельзя выразить словами. Нежная, любящая и при этом жесткая. Жесткая не в плохом смысле, а в смысле несгибаемая, мужественная. Она смотрела на мир без всяких сантиментов. А ум! Меня порой даже путало, как она чисто интуитивно сразу нащупывает самую сердцевину малопонятной и запутанной истории. А ее чувство юмора!.. Нет, она не бросалась сногсшибательными короткими афоризмами, но у нее был острый глаз на абсурдность всего претенциозного. Она была идеальной спутницей. Почему я все время говорю «была»? Она ведь не умерла. Да, она была идеальной спутницей для меня, а теперь будет идеальной спутницей для другого мужчины… или мужчин. Думаю, она перепробует много вариантов, прежде чем снова бросить якорь.

Он плюхнулся в кресло и, закрыв глаза, принялся массировать тонкую переносицу большим и указательным пальцами.

— И когда я начинаю думать о ней в этом контексте, — произнес он бесстрастным, если не безжизненным голосом, — когда я мысленно вижу ее с другим мужчиной, как она раздвигает перед ним ноги и…

— Говард, прекрати, — не выдержала Эмили и даже встала для большего напора. — Какой-то сладкий сироп. Ты ведешь себя как влюбленный мальчик, это тебя недостойно. А кроме того, это не очень… — она заколебалась, стоит ли говорить, и все-таки сказала: —…не очень-то деликатно по отношению ко мне.

На это он открыл глаза и тут же снова закрыл.

— Я полагал, что мы друзья, а с друзьями можно говорить без обиняков.

— А тебе не приходило в голову, что я могу приревновать?

— Мм… Нет, такая мысль мне в голову не приходила. Не понимаю, как можно ревновать к тому, что осталось в прошлом?

— Говард, ей-богу. А если бы я каждый вечер распространялась о том, какие потрясающие у меня были мужчины?

Но это был риторический вопрос. Она могла рассказывать Говарду Даннингеру что угодно и про кого угодно, ему не было до этого никакого дела.

В декабре компания «Нэшнл карбон» послала его в Калифорнию на две недели.