— Я ненадолго. — Я не смела поднять глаз от стыда за себя и отца. — На пару часов.

Мой муж все понял. Сразу.

— Хорошо, — сказал он.

Он довез до подъезда, где жили мои родители. И уехал. А я смотрела ему вслед. Даже тогда, когда от машины и следа не осталось. Он вез нас с Маришкой к дому моих родителей, глядя в лобовое стекло, не проронив ни слова. Тогда у него тоже были так же крепко сжаты губы, как и сейчас.

Мои мужчины ненавидели друг друга, а я не могла выбрать. Нужно было знать моего отца. Если он принимал решение, никогда от него не отступал. Если он кого-то вычеркивал из жизни, то навсегда. Дело было не в нелепой выдумке Фрейда, а в том, что отец — это мой отец, а муж — это мой муж. Но они ненавидели друг друга. Не переносили. Не переваривали. Без уступок и компромиссов. Без снисхождения и понимания. Я устала от этого донельзя!

— Я хочу быть с тобой. Больше всего, — я молила его меня понять. — Но не могу рвать связи с родителями. Это означает смертельно их обидеть. Смертельно! Ты это понимаешь?

— Ясно, — ответил он. Холодно и отчужденно.

— Что ясно? — закричала я. — Выбирать? Между кем и кем? Между теми, кто не переносит друг друга так сильно, что забыл обо мне! Вы что, издеваетесь надо мной? Да или нет?!

Я зарыдала, как истеричка. В голос. Я стала безумной истеричкой в своей безумной семейной жизни. Я рыдала и била кулаками по его груди, пока он не перехватил мои запястья. Он прижал меня к стене и дышал, как бегун на финише. Я выпала из его рук кулем на пол. Выскользнула. Запросто. Мы разучились держать друг друга. Я уронила голову на скрещенные руки. Сил не осталось. Никаких.

— Мама!

Я увидела до смерти перепуганное лицо моей дочери, и сердце мое лопнуло. Лопнуло и улетело прочь со всем тем, что в нем было.

— Мам! Пойдем поиграем в круглую комнату, — попросила Маришка на следующий день.

Я таскала подушки, как непосильный груз, я устала, пока их таскала в гостиную. Мы закружились, а мне не кружилось и не пелось. Я перестала быть могучим атлантом. Из меня вытекли силы и умчались прочь в маленьком желтом лопнувшем шаре.

— Не получается, — сказала Маришка. У нее были слезы в глазах.

Я положила ее рядом с собой, а она заплакала в подушку. Совсем тихо, по-взрослому.

— Получится, — ответила я, не веря своим словам. — Обязательно. Завтра.

Оттянула резинку ее трусиков и чмокнула в попу. В нежную дитячью кожицу.

— Круглопоп ты мой, — у меня вдруг перехватило дыхание.

— Не худеется, — по-взрослому вздохнул мой ребенок. В подушку.

— Какая круглая комната круглая без круглой попы? — Мне тоже хотелось плакать.

Мне нужно было уйти с ребенком, я осталась ради Маришки. Она любила отца больше, чем меня, а я любила дочку. Как умела. Я хотела прожить жизнь с моим детенышем в круглой комнате с солнечным подсолнухом, а мне присудили жизнь на клейкой бумаге для желтых мух.

* * *

Я с детства привыкла к людям. Дома, на отдыхе, на охоте, в школе, в институте. Везде. У нас всегда были шумные, большие компании. Множество людей и простор. Шум, шутки, смех, суета. Никогда не бываешь один. Но все изменилось. Все стало другим. Незаметно. Меня загнали в бутылку, как джинна, и закупорили горлышко. Заперли в медной мавританской лампе, как дэва, втиснули в ослиную шкуру, как Апулея.