|
Про туалет же он сказал вслух, в надежде, что Лея сообразит незаметно отпереться, когда он будет открывать дверь. Слава Богу, у нее хватило ума это сделать. Владимир вошел в туалет и увидел стоявшую в углу, возле бачка, Лею. «Одно дело прятать от обыска пистолет, ну или там документ какой, — подумалось Владимиру, — совсем другое — живого человека». И тут Володя встал над унитазом, расстегнул ширинку и понял, что от нервного напряжения не в силах выдавить из себя ни капли. Он бросил на Лею отчаянный взгляд, и девушка, державшаяся молодцом, ответила ему серьезным, глубоким кивком головы. Она, чуток посторонне Владимира, аккуратно села на унитаз, и через считанные секунды приникшего к стене между уборной и кухней уха Зубцова достигли характерные урчание и бульканье выгружающего порцию шлаков кишечника. Полковник, кивнув самому себе, понял, что у него есть пара минут времени, и на цыпочках, беззвучно и стремительно пройдя в большую комнату, отворил шкаф, сжимая правой рукой плазмомет с повернутым предохранителем. Никого. Заглянул под кровать, за занавеску и на балкон. Снова никого. Прокрался в Володину спальню, обшарил углы, и там — опять пусто. Открыл антресоль в коридоре и легко, несмотря на свою массивность, подтянулся, заглядывая внутрь. Шаром покати. Воровато приоткрыл дверь в ванную комнату, заглянул за полупрозрачную полиэтиленовую занавесочку с рыбками и дельфинчиками — безрезультатно. После этого, услышав из туалета звук рвущейся бумаги, тихонько прошел на прежнее место на кухне и натянул фирменную широкую улыбку на привычные к ней губы. Владимир, который все это время сам вслушивался, стоя у двери, во все перемещения полковника и достаточно точно их вычислил, спустил воду, звякнул шпингалетом и, распахнув дверь, вышел.
— С облегчением тебя, — шутливо приветствовал его полковник. Открытая дверь уборной на секунду скрыла часть коридора от орлиного взора полковника, и быстроногая босая Лея, воспользовавшись моментом, беззвучной белой тенью скользнула в ванную комнату и, привычная к холоду, легла на дно чугунного эмалированного ложа. — Я тут статистику собираю, — сказал он Владимиру, мывшему руки на кухне, — сколько у кого из наших еды осталось от месячного пайка. Покажи-ка мне остатки твоих запасов. Владимир уже очевидно трясущимися — а он-то думал, что только в триллерах и детективах такое бывает, — руками открыл полочку, на которой не оставалось почти ничего. — Э-эх! — протянул Зубцов. — И это все? — Все, — сглотнул Владимир. — Прожорливый ты какой, да? — полуутвердительно, с угасающей улыбкой на губах спросил Зубцов. Взгляд его сделался чужим и деревянным. — Да нет, — сообразив вдруг, торопливо откликнулся Владимир. — Понимаешь, Юр, девчонка одна, моя знакомая, Катька Соловьева, ну… Она с голода пропадала совсем, проституцией занялась… Я думал ей помочь, пригласил к себе, — Володя импровизировал, по ходу дела выдумывая душещипательную историю в духе Федора Михайловича, — она же разделась, и я… В общем… — Володя замялся, впрочем, весьма натурально, пытаясь описать словами не совершенный им поступок. — В общем, — чуть даже участливо спросил его Зубцов, — лифчик, трусики, платьице и книжечки душеспасительные к ней имеют отношение? Владимир, очень кстати густо покраснев, сказал: — Ну, в общем, да. — А теперь, стало быть, ты ее, несчастную, кормишь… Так? — Ну да… — переминаясь с ноги на ногу, продолжал врать Владимир. — А она жрет, как слоняра, и не подавится. Верно? Владимир, словно ничего не понимая, вскинул на Зубцова глаза и удивленно насупил брови. |
