— Это просто указка.

Духовные мужи у подножия трона, не двигаясь с места, следили глазами за приближающейся к ним голубоватой линией луча, одинаково яркого на всем своем протяжении. По всему было видно, что они готовы были принять смерть достойно и без суеты. Батюшка в черной монашеской рясе замер, когда яркое световое пятно крупным сапфиром скользнуло по его ногам и застыло на груди. Однако он не почувствовал ни боли, ни жжения — рука владыки Анданора сейчас несла лишь свет и ровное тепло, подобное солнечному.

— Правее, — сказал Володя Императору.

Священники внизу не слышали ничего из их разговоров. Большинство из них мысленно обращались сейчас к Богу, чтобы он уберег их от внезапной смерти или же помог принять ее достойно.

Луч тем временем скользнул по парадному одеянию высокого, моложавого епископа в облачении небесных тонов. Но и там он задержался недолго. Уже с третьей попытки свет императорской указки замер на знакомом Володе седеньком невысоком батюшке, имени которого Владимир даже не знал.

Спускаясь по ступеням, Володя видел, как всех священнослужителей, кроме батюшки, на котором Владимир остановил выбор Императора, штурмовики с возможной почтительностью увели из тронного зала. Священник, облаченный в красное с золотым узором одеяние, улыбнулся Владимиру с такой непринужденностью, будто стоял сейчас не в тронном зале, в присутствии, быть может, самого могущественного правителя во Вселенной, а в своем храме.

Император велел Володе ввести батюшку в курс дела, чтобы тот, в свою очередь, сообщил пожелание владыки Анданора прочим служителям Бога землян. Он сказал, чтобы Владимир передал через знакомого священника, что те из них, кто откажется участвовать в церемонии, будут казнены.

Владимир подошел к батюшке, протянув ему свои сложенные вместе — правая поверх левой — ладони для благословения. Тот тепло благословил Владимира, и Володя как-то вдруг выпал из помпезного великолепия тронного зала.

— Пути Господни неисповедимы, — с улыбкой сказал священник.

Владимир кивнул.

— Батюшка, я до сих пор вашего имени не знаю.

— А мое имя просто запомнить, — ответил священник. — Тебя же Володенькой зовут?

— Да, — откликнулся Владимир, удивившись цепкости его памяти.

— Ну а я, стало быть, отец Владимир буду. Тезки мы с тобой, вот я тебя и запомнил сразу. Все думал, когда же ты ко мне опять исповедаться придешь, забыл, думаю, старика.

Священник помолчал секундочку и с хитринкой добавил:

— А ты вон как вспомнил — в гости позвал, да как еще и куда!

Володя смутился немного от такого поворота их беседы и сказал:

— Отец Владимир, тут очень серьезные дела намечаются.

И Володя кратко, минут за десять, изложил батюшке свою историю, не забыв упомянуть и про коварство Зубцова, и про Лею, и про эпидемию.

Священник слушал, не перебивая, лишь пару раз задав уточняющие вопросы. Он подбадривал Владимира взглядом своих добрых лучистых глаз, по-старчески небесно-голубых, да изредка кивал седой головой по ходу повествования.

Когда Володя дошел до своего заточения в одиночной камере, священник переспросил:

— И крестик нательный забрали, говоришь?

— Да, — ответил Володя.

— На вот, надень, — сказал батюшка и протянул Владимиру невесть откуда взявшийся у него дешевенький алюминиевый крест на веревочке.

Володя воровато оглянулся на Императора, изваянием возвышавшегося на монументальном троне, и надел.

— Да ты не боись, не боись, — подбодрил священник. — Меня десять раз обыскивали, знают, что у меня ничего опасного и даже острого нет.