|
Вообще Володе было чрезвычайно сложно определить для себя статус отловленной патрульной. Гостья? Лабораторное животное? Военнопленная? Заложница? «А если я ее не отдам партизанам, — подумал Володя, — ну что мне с ней делать? Не отпускать же под честное слово…» — «А ты перережь ей горло сам, а труп оттащи на явочную квартиру, — вкрадчиво подал голос внутренний собеседник, примеченный Володей сразу после убийства патрульного. — А сначала, если она тебе понравилась, можешь достать ее из скафандра и изнасиловать. Самому тебе ее будет не так обидно прикончить, чем отдавать на муку Зубцову. А Сопротивление и за ее труп будет тебя целый год кормить — ведь так?» Владимир, поджав губы, озабоченно подумал, где бы ему отыскать поблизости действующий храм. Весь ход мыслей был абсолютно чужд для него, но Владимир отчего-то был просто уверен, что исповедь тут поможет. Ведь приятнее же было думать, что это мысли от бесов, а не то что он сам, не пережив нервного стресса, теперь медленно сходит с ума в какую-то совсем уже нехорошую, опасную для окружающих сторону.
Анданорианка между тем тяжело вздохнула, видимо, осознав плачевность своего положения. Владимиру пришло в голову, что он, с ее точки зрения, вообще какой-то берсерк, взбесившийся дикарь, который не только с первобытным орудием напал на вооруженный по последнему слову военной техники патруль, но еще и сумел с ним расправиться, убив мужчину и притащив в свою пещеру женщину. Да уж, было отчего прийти в ужас. Тем более что все это было правдой. Владимир испытующе заглянул женщине в лицо, и с удивлением увидел, что ее верхняя губка, обмакнутая им в кофе, густо порозовела и припухла, как от настоящего ожога, придавая всему лицу какое-то обиженное детское выражение. Взгляд же пленницы был прямым и мужественным, чуть испуганным, чуть презрительным. Володе пришла в голову идея, что теперь самый подходящий момент для формального знакомства. Указательным пальцем ткнув себя в грудь, он сказал: — Владимир. «Ну правда, как дикарь изъясняюсь», — невольно подумалось ему вслед. Девушка, демонстративно пошевелив связанной за спиной рукой, будто давая понять, что рада бы указать на себя, да не может, смерила себя безразличным взглядом и сказала: — Лея. Володя в ответ показал на девушку пальцем и повторил чуть вопросительно: — Лея? Девушка кивнула головой и сказала отчего-то, как показалось Володе, застенчиво: — Да, Лея. Стало быть, хотя бы одно слово по-русски она таки знала, смекнул Володя. Он приходил по ходу знакомства во все большее замешательство от необходимости как можно скорее решить судьбу пленницы. Ему показалось, что теперь, когда оккупантка его же, собственно, стараниями обрела имя, ему будет особенно трудно выдать ее Сопротивлению. И к тому же он сам ей и искусственное дыхание делал, а не только по голове кувалдой бил. Владимир подумал, что не мешало бы осмотреть ее голову на предмет внешних повреждений и, протянув руку, аккуратно ощупал поверхность под волосами. Лея покорно перенесла процедуру, болезненно сморщившись, когда Владимир коснулся пальцами здоровенной шишки на затылке. «Да. Эта женщина целиком в моей власти», — с какой-то очень первобытной гордостью подумал вдруг Владимир. Но следом невольно шло чувство ответственности, будто он теперь должен был нянчиться с этой захватчицей, как с рабыней или домашним животным. «Вот, притащил ее на свою голову», — посетовав мысленно Володя, все равно не в силах уменьшить такую простую и неуместную радость от того, что поймал такую красавицу. Володя даже расстроился немного, что съел всю оставленную Зубцовым банку тушенки — только гречневая каша оставалась. Но все равно — Владимир притащил в комнату сковородку с холодной гречкой, показал на нее и, сказав: «Еда», с деланным аппетитом отправил себе в рот столовую ложку опостьшевшей однообразием своим пищи. |
